Иеромонарх революции Феликс Дзержинский

«Корнилов – это муж, которому доверяет все, что есть рыцарского и честного в России. Этого легендарного человека, полуазиатского происхождения, обожаемого текинцами с кривыми саблями и в колоссальных папахах на головах, чтят 95 % русского, казацкого и польского офицерства, а также огромное большинство армии. Ген. Корнилов отличается не только изумительной храбростью, талантом вождя, но и глубоким спокойствием. Это мудрость, которая все кругом организует, ибо в себе все уже организовала. Это – вождь. От него сегодня зависит, будет ли Россия республиканской Монголией, которою правят сотни комитетских баскаков и ханов, или же создающимся новым республиканским Римом».

Мессия просто… А «сотни комитетских баскаков и ханов» – это, конечно, члены Советов рабочих и солдатских депутатов.

На самозваный польский «комитет» вышел столь же самозваный русский «Комитет союза офицеров армии и флота», который заявил, что тоже борется с большевиками, и предложил сообщать им фамилии военных поляков, опозоривших себя большевистской деятельностью.

Дзержинский в газетах «Рабочий путь» и польской «Трибуне» выступил с гневным и убедительным разоблачением. Но слова словами, а дела делами. Надо действовать!

Сталин 30 августа напечатал в «Правде» без всяких комментариев статью Зиновьева «Чего не делать»: «Надо смотреть правде в лицо: в Петрограде сейчас много условий, благоприятствующих возникновению восстания типа Парижской коммуны 1871 года»…

Через три дня Ленин ответил, что ссылка на Коммуну очень поверхностна и даже глупа, «ибо, во-первых, большевики все же кое-чему научились после 1871 г., они не оставили бы банк не взятым в свои руки, они не отказались бы от наступления на Версаль; а при таких условиях даже Коммуна могла победить. Кроме того, Коммуна не могла предложить народу сразу того, что могут предложить большевики, если станут властью, именно: землю крестьянам, немедленное предложение мира».

Когда 15 сентября на заседании ЦК обсуждались присланные Лениным письма «Марксизм и восстание» и «Большевики должны взять власть», о единстве реакции собравшихся говорить не приходилось. Налицо была вся палитра мнений – и сторонники, и противники, и колеблющиеся.

А ведь Ленин из Гельсингфорса настаивал на выступлении именно в сентябре, не дотягивая до съезда Советов, на котором «ждать «формального» большинства у большевиков наивно: ни одна революция этого не ждет». Убеждал членов ЦК: «Взяв власть сразу в Москве и Питере, мы победим безусловно и несомненно». Подчеркивал: «Восстание, чтобы быть успешным, должно опираться не на заговор, не на партию, а на передовой класс… Восстание должно опираться на революционный подъем народа… Восстание должно опираться на такой переломный пункт истории нарастающей революции, когда активность передовых рядов народа наибольшая, когда всего сильнее колебания в рядах врагов и в рядах слабых половинчатых нерешительных друзей революции».

Дзержинский, будучи в гуще событий, был готов поддержать эту точку зрения. Против, конечно, выступил уже побывавший за июльские события под арестом Каменев. Было заметно, что и Сталин сомневался, взвешивал. Послушав соратников, он предложил обсудить ленинские письма в крупных партийных организациях. Увы, большинство не согласилось. Мало того, пришли к решению не расширять круг посвященных, на всякий случай уничтожить размноженные письма, сохранив только один экземпляр. Но в Москве их все-таки обсудили.

Уже подходя, Дзержинский вдруг обратил внимание, что шестиэтажный дом с башенкой и шпилем на крыше выходит на набережную Карповки этаким острым и решительным клином. Да, сегодня здесь неизбежно придется принимать твердое и окончательное решение.

Семейство Сухановых заняло эту квартиру ещё в 1913 году, вернувшись из ссылки. В обычное время в пяти комнатах проживали сами Сухановы, двое детей Суханова от первого брака и их няня, а ещё сестра со своей дочерью, две курсистки, горничная, она же кухарка, с двумя своими детьми. Но сегодня не было никого. Гостей на кухне, куда вела черная лестница со двора, принимали только однопартийцы – Лия со своим братом.

Небольшая прихожая. Налево от нее – столь же маленькая комната, темная, окнами в узкий двор-колодец, почти сплошь до потолка заставлена книгами. Направо от прихожей, ближе к подъезду, – узенькая комната с окном на набережную. Еще дальше вдоль набережной – кабинет. За ним детская. Оттуда вход в столовую и снова в кухню, где уже кипел самовар. Изредка хозяева откликались и на заранее обусловленное количество звонков с парадного входа.

М. С. Урицкий.

[Из открытых источников]

Все прибывающие располагались в большой комнате за дубовым обеденным столом, накрытым белой скатертью, и при неярком свете лампы с белым же абажуром угощались горячим чаем. После прохладной и ветреной прогулки никто не отказывался. А затем некоторые перемещались на столь же солидный мягкий диван у окна, чтобы поприветствовать устроившуюся там красавицу Александру Коллонтай, только выпущенную из Выборгской женской тюрьмы под залог, внесенный Максимом Горьким.