Иисус. Все мировые исследования

• О них пророчествуют Писания. Пророки предсказали даже подробности истории Иисуса – например, то, что семья его поселится в Назарете (Мф 2:23), что Иисус въедет в Иерусалим на двух ослах (Мф 21:5), о том, какими словами будут первосвященники насмехаться над Иисусом, распятым на кресте (Мф 27:43), или о том, как распорядятся они кровавыми деньгами, которые вернет им Иуда (Мф 27:9–10).

• Они укладываются в общий повествовательный контур истории Иисуса – то есть рассказывают, иллюстрируют или объясняют то, как Иисус, Мессия Израилев, оказался отвержен израильскими вождями и обманутым ими народом, а затем, благодаря своему воскресению, стал Господом всего мира.

• Они соответствуют опыту церкви Матфея: Церковь в своей истории и жизни также следовала модели Иисуса. Как и Господь, она терпела преследования в Израиле. Как и одиннадцать учеников на горе в Галилее (Мф 28:16–20), она ныне призвана нести всему миру заповеди Господни.

• Они соответствуют опыту учеников, общавшихся с Господом, который исцелял «слепых», восставлял «хромых» и простирал руки, дабы защитить изнемогающих в жизненных бурях (ср.: Мф 14:28–31).

Можно ли считать Евангелие от Матфея надежным источником для реконструкции исторического Иисуса? Вопрос этот сложен. В следующем разделе я взгляну на Матфея с точки зрения современной исторической науки, пережившей лингвистический поворот. Затем постараюсь глубже разобраться в этом вопросе, определив место Матфея между греческой и библейской «историографией».

2. Матфей в контексте историографических представлений: современных, греческих и библейских

2.1. Современные концепции исторического повествования после лингвистического поворота

С первого взгляда кажется, что Матфей хорошо укладывается в современные концепции исторического повествования, развившиеся во второй половине ХХ века, после лингвистического поворота. Преобладающее сейчас понимание историографии далеко отстоит от представления об истории как простом воспроизведении прошлого «как было». После лингвистического поворота в центр интереса теоретиков вышло конструирование истории и рассказывание истории. История понимается теперь как конструирование смысла прошлого[1393]. Воспоминание понимается как воссоздание прошлого в настоящем и для настоящего[1394]. Хейден Уайт и Ханс Роберт-Яусс научили нас тому, что факт и вымысел не живут друг без друга: для того чтобы реконструкция прошлого вышла за пределы роли простого архива, ей необходим вымысел, несущий когнитивные и коммуникативные функции[1395]. Res factae и res fictae невозможно по-аристотелевски отделить друг от друга[1396], ибо история существует лишь как рассказанная история. А без вымысла и без творческого воображения невозможен никакой рассказ. Алейда Ассман, говоря с точки зрения истории литературы, утверждает, что вымысел – необходимое и незаменимое орудие индивидуального истолкования мира: «Модель [реальности], созданная вымыслом… индивидуальна, ее создает сознательный личный разум, и она обобщает бессознательную [коллективную] картину мира в мета-дискурсе»[1397]. Противоположностью «вымыслу» для нее является не «факт», а общепризнанная, коллективная истина традиции.