Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов

Поначалу пресса рисовала это предложение почти как безоговорочную капитуляцию. Но Море Хили и ее коллегам-прокурорам такая сделка казалась глубоко ущербной. «Да это шутка»[2100], – возмутилась Джиллиан Фейнер, назначенная Хили главным прокурором в этом деле. Предложение строилось на ряде серьезных непредвиденных обстоятельств, указала она. И был еще один важный момент: неготовность Саклеров, изобличенных как эталон ненасытной алчности, внести какие-либо свои деньги сверх того, что можно было получить от продажи Mundipharma. (Для сравнения, только с 2008 по 2016 год семья выплатила себе почти 4,3 миллиарда[2101] ОксиКонтиновых прибылей.) Но, кроме того, на более символическом уровне Фейнер поразил другой факт. В текущем юридическом споре решался вопрос о том, насколько велик ущерб, нанесенный безудержной продажей ОксиКонтина. И при этом одним из главных положений предложения Дэвида Саклера было то, что после превращения Purdue в благотворительный фонд истцы будут получать деньги для разрешения опиоидного кризиса за счет непрерывных поступлений от Purdue – то есть выручки от продажи того самого наркосодержащего препарата, с которого и начался этот кризис. Это создало бы порочную ситуацию, при которой штаты, получив компанию «в наследство», внезапно оказались бы втянуты в опиоидный бизнес. «Это было бы окончательной победой Саклеров[2102], – заметил коллега Фейнер, Сэнди Александер. – Если штаты окажутся на их месте и будут продавать те же наркотики тем же пациентам, используя тех же врачей, а люди будут умирать теми же темпами, Саклеры представят это как очень убедительную реабилитацию для самих себя».

Летиция Джеймс, генеральный прокурор Нью-Йорка, не выбирала выражений, назвав предложение Дэвида «оскорблением, ни больше ни меньше»[2103]. Море Хили[2104] казалось крайне важным то, что в нем не шло и речи о каком-либо признании вины. По сути, оно позволило бы Саклерам купить молчание общества, так же как они всегда делали в прошлом. «Крайне важно, чтобы были обнародованы все факты о том, что сделала эта компания, ее руководители и директора, чтобы они принесли извинения за причиненный ими вред и чтобы никто не извлек выгоду из нарушения закона», – сказала Хили.

Как-то раз во время переговоров в Кливленде Хили и ее заместительница Джоанна Лидгейт шли к лифту и встретились с Дэвидом Саклером[2105] и его свитой. Он представился и сказал:

– Я очень рад, что вам удалось.

Хили показалось, что от него так и веет самодовольством, словно он привык к тому, что все его уважают.

– Что ж, Дэвид, – сухо ответила Хили, – ваша семья слишком многим навредила.

Затем они с Лидгейт вошли в лифт, отказавшись от рукопожатия.

Некоторые переговорщики сделали Саклерам встречное предложение[2106], рекомендовав расстаться с большей суммой личных денег. Они хотели, чтобы семья взяла на себя обязательство внести дополнительные 1,5 миллиарда долларов сразу, а не делать эту сумму зависящей от цены продажи Mundipharma. Но Саклеры не уступили[2107]. «Почти все штаты были бы готовы согласиться[2108] на сделку, если бы Саклеры гарантировали ее на сто процентов», – сказал генеральный прокурор Северной Каролины, Джош Стейн, который вел переговоры с семьей. Но Саклеры, по словам Стейна, заняли позицию «либо берите, что дают, либо сделки не будет».

Их неуступчивость вызвала у переговорщиков со стороны истцов явное отвращение. «Я считаю их компанией[2109] ханжей-миллиардеров, которые лгали и мошенничали, чтобы получать солидную прибыль, – сказал генеральный прокурор Пенсильвании. – Я искренне верю, что у них руки в крови».

Судья Полстер, который председательствовал на переговорах, указал, что хочет присоединения к урегулированию как минимум тридцати пяти штатов. Если Саклеры не смогут убедить стороны подписать его, то осенью им предстоит суд в Огайо. Но у семьи имелся мощный рычаг. Поскольку Purdue после ОксиКонтина так и не создала ни одного успешного продукта, к тому же из нее постоянно утекали деньги на оплату астрономических счетов за услуги юристов, а Саклеры вынимали деньги из бизнеса при любой возможности, сейфы Purdue Pharma были почти пусты[2110]. Компания, которая за два десятка лет продала ОксиКонтина примерно на 35 миллиардов долларов, теперь могла съежиться, по сведениям, просочившимся в прессу, до каких-то 500 миллионов в «живых» деньгах. 19 августа Purdue разослала своим бывшим торговым агентам письмо[2111], информируя их, что, возможно, не сможет финансировать их пенсионные программы.