Империя смерти. Аппарат насилия в нацистской Германии. 1933–1945

«Эвтаназия» касается отнюдь не только безнадежных идиотов и буйно помешанных, по-видимому, под указ постепенно подведут всех неизлечимых больных, в том числе эпилептиков, которые вовсе не являются сумасшедшими. Среди них встречается множество людей, которые живут нормальной жизнью и вносят в нее свой скромный вклад, работая по мере сил; эти люди, завидев приближающийся серый фургон СС, знают, куда их повезут и что им предстоит. И крестьяне на Альбе, обрабатывающие свои поля и видящие эти фургоны, тоже знают, куда они направляются, более того, у них перед глазами труба крематория, из которой день и ночь валит дым. Нам известно, что среди неизлечимых душевнобольных есть много высокоинтеллектуальных людей, часть из них только относительно нездорова, а часть страдает временными расстройствами психики и в промежутках между припадками обладает абсолютно ясным рассудком и даже повышенным интеллектом. Неужели мало того, что их уже стерилизовали? Разве можно без ужаса представить себе, что над всеми ними навис дамоклов меч Графенэкка?

Когда я пишу это, то чувствую опять весь ужас происходящего; мне кажется, что все это дурной сон и что я вот-вот проснусь. И именно сейчас мы, женщины, должны начать большую агитационную кампанию (видимо, в связи с войной, с так называемой «зимней помощью». — Авт.). И в то же время мы даем такой материал католической церкви!

Теперь люди еще цепляются за мысль о том, что фюрер ничего не знает, не может знать, иначе он вмешался бы, да, он ни в коем случае не знает, каким образом и в каких масштабах проводится эта акция. Но меня не оставляет чувство, что дальше так продолжаться не может. Иначе и эта вера будет поколеблена. Нас всегда трогает, что именно простые люди питают веру, трогает, что эта вера для них естественна: «Фюрер, разумеется, ничего не знает». Но это оружие, как никакое другое, должно быть в наших руках всегда отточенным. Мы ничего не добьемся, если будем втирать очки, отвечать на вопросы бесконечными отговорками, успокаивать. Ведь в отговорки мы сами не верим. Я убеждена также, что, притупив в народе здоровое чувство сопротивления тому, что ныне происходит, заставив народ замолчать, мы когда-нибудь за это жестоко расплатимся; не надо забывать, что, потеряв стремление к соблюдению человеческих прав и справедливости, народ неизбежно скатится по наклонной плоскости…»

Приведенное письмо от правоверной (или, как она сама выражается, «стопроцентной») нацистки могло бы вызвать улыбку, если бы не касалось столь ужасной темы. В самом деле, со стерилизацией она примирилась, с убийствами тоже готова была бы примириться, вера ее в фюрера не поколебалась бы, если бы все было строго регламентировано, если бы простой народ, «простые крестьяне» не видели перед собой трубу крематория, из которой валил дым, а главное, очевидно, если бы эсэсовские врачи-убийцы были бы приличными, добросовестными, совестливыми людьми и не трогали бы больных с повышенным интеллектом.

Рассуждения этой нацистки с внешностью Валькирии (видимо, так!), увы, очень похожи на рассуждения ряда нынешних западных историков и даже политиков, которые убеждены: если бы в «империи СС» царил больший порядок и в печи бросали бы только тех, кто не имел «проблесков сознания», все было бы очень даже благопристойно.

Однако у бесчеловечности тоже есть свои законы. Сама нацистская система с ее секретностью, полным произволом одних и полным бесправием других, как магнит, притягивала к себе всевозможных подонков: преступников, взяточников, садистов — словом, отбросы общества. Особенно это касалось всех эсэсовских организаций. Недаром «сам» Гейдрих незадолго до смерти назвал СС «помойным ведром».

Нацистка, которую мы так обильно цитировали, не понимала, что другой «эвтаназии» просто быть не могло, не понимала, что любая эсэсовская акция (как ее ни называй) превращалась в оргию убийств.

Характерен ответ Гиммлера на письмо «стопроцентной нацистки», посланное рейхсфюрером СС судье НСДАП Буху.

19 декабря Гиммлер написал на бланке с грифом «секретный имперский документ»: «Поскольку эти мероприятия становятся столь публичными, как явствует из вышеизложенного, то, значит, в их проведении допускаются ошибки».

Во многих местах пришлось привлечь к «программе эвтаназии» функционеров НСДАП, которые успокаивали население. В конце концов «программу» для вида немного свернули, а накануне 1942 г. официально вообще прекратили. (Это, впрочем, не касалось детей-душевнобольных, их по-прежнему умерщвляли в тех же клиниках!)

Ну а фактически все шло своим ходом. Под предлогом того, что клиники следует перевести из районов, где им угрожали налеты вражеской авиации, больных сажали в концлагеря, а там уж они, как осторожно пишет Ципфель, «вовсе вышли из-под контроля общественности». А потом с горечью добавляет: «Там они (душевнобольные. — Авт.) и нашли свою смерть вместе со всеми другими больными в газовых камерах».