Иноземцы на русской службе

Стоит ли удивляться, что возвращение царя из Европы и объявленные им реформы немедля объявили «началом конца». Многие в ожидании трубного гласа завершали дела, прощались с близкими, опять готовили гробы. Некоторые сознательно приносили себя в жертву, полагая, что служат высшим целям, своим подвигом обличая Антихриста, — они демонстративно отказывались исполнять указания властей, сознательно идя на муки и смерть.

Нагнетая своими рассказами и пророчествами ужас о грядущей кончине мира, нелегальные проповедники стали уверять православных в том, что «добровольный уход от соблазнов мира» приравнивается к мученичеству, а стало быть, «пострадать за веру», приняв добровольные муки, это правильно. Тем, кто решался, обещали посмертные блаженства и причисление к святым мученикам. При этом говорилось, что потерпеть-то им нужно будет совсем немного, а может, и вовсе не придется. «А в огне-то здесь небольшое время потерпеть, — учил знаменитый расколоучитель Аввакум. — Боишься пещи той? Дерзай, плюй на нее, не боись! До пещи страх-то, а егда в нее вошел, так и забыл все...» Самосожжения начали фиксировать еще при жизни Аввакума, в 1676 году, и продолжались они даже в XVIII веке. Всего же таким путем покончило с собой более 20 тысяч раскольников.

Все прежние попытки русских государей обрусить полезные европейские новшества сталкивались с одной и той же проблемой: они были порождениями другой жизни и никак не могли укорениться на русской почве, а потому, даже будучи весьма полезны, выглядели чужеродно. Русские образ жизни, уклад, способы мышления не соответствовали европейским. Это Петр сообразил с поразительной остротой — он понял, что строящееся им общество, беря образцы европейского качества, не может принимать их избирательно, поскольку достижения европейской цивилизации являлись продуктом сложной общей эволюции, частью которой, может, и не самой главной, но все-таки были и костюмы, и внешний облик, и жизненные привычки. Как это было связано между собой, думать царю, вероятно, было недосуг; поэтому он просто решил копировать «один к одному» и ввел государственный «дресс-код», благо что силы его личной власти на это хватало.

Благодаря нешуточным усилиям поколений русских литераторов, а нынче и легиона сценаристов главным поступком Петра во время путешествия в Европу стало его поступление на корабельную верфь плотником, когда он жил, снимая комнату в доме голландского обывателя, и питался в обычном саардамском трактире. Но плотничал Петр Алексеевич совсем недолго, а потом, наказав сопровождавшим его трем десяткам дворян продолжать учиться корабельному делу, в компании из нескольких самых близких и надежных товарищей отправился путешествовать по разным странам, добравшись до Англии. Его принимали при дворах монархов, устраивали встречи с политиками, богословами, коммерсантами, военными, моряками, учеными. Он приглашал к себе на службу, сулил чины, награды, богатство, и эти его приглашения вызвали волну отъездов на русскую службу.

Очень нравилось сочинителям то, что Петр Алексеевич во все старался вникнуть сам, все хотел попробовать лично. Трудно судить, каким он был кузнецом, артиллеристом, плотником и шкипером, хоть уверяют, что всеми этими профессиями он владел. Точно известно, что был он хорошим токарем — ему нравилось точить детали, и в такие минуты он добрел, смягчался нравом, а потому хитрые придворные старались подсунуть ему на подпись самые рискованные бумаги или сделать неприятный доклад именно в личной государевой токарной мастерской.

Судя по сохранившейся обширной коллекции трофеев, царь выучился драть зубы. Он вообще очень интересовался медициной, обожал ходить в анатомический театр амстердамской Палаты мер и весов — на вскрытие трупов тогда публика валила валом, это зрелище было модным. Среди врачей и ученых аптекарей у него завелись обширные знакомства, и, возможно, из самого Петра мог бы выйти отличный медик — да вот не сложилось, пришлось царствовать.

Но все занятия, которыми увлекался царь Петр, освоенные им навыки десятка ремесел были далеко не главными умениями для самодержавного государя, правившего огромной страной. А вот в чем у Петра Алексеевича совершенно не заметно таланта, так это по части финансов и предпринимательства. С первых же шагов в Европе он столкнулся с ловкими бизнесменами, которые легко обводили русского государя вокруг пальца. Перечить ему никто не смел, а потому царь, лично заключая контракты, наделал массу ошибок. Европейские банкиры считали его ненадежным заемщиком и часто отказывали в ссудах, а потому приходилось обращаться к посредникам, соглашаясь на огромные проценты. Торговые монополии по неопытности были им розданы на крайне невыгодных условиях. Несмотря на уверения в дружбе, к себе торговать русских европейцы не пускали, предпочитая скупать задешево товары в России и вывозить на рынки самим. Тягаться с европейскими коммерсантами у русского купечество не хватало ни силенок, ни навыков.