ИНСАЙТ

Всё окружающее, пока мы бежали к Шпилю, слилось в один бесконечный кошмар. Кривящиеся, перетекающие друг в друга, будто картина, облитая растворителем, стены окрестных домов. Горестно причитающие люди, абсолютно чёрные, словно прорехи в ткани реальности (Тени. Это всё я потом узнал). И другие, тоже черные, но по-другому, будто в полупрозрачных газовых плащах, с белыми, расколотыми на куски масками, вместо лиц, под которыми была всё та же тьма, мелькающие то в проулках, то справа, то слева, то на стенах домов, то под ногами (Расколотые. О них мне тоже рассказали потом.). Меня, точно малого ребёнка, передавали с рук на руки. Помню только, что рука Мумии, за которую я хватался, показалась действительно рукой древнего мертвеца: холодная и обманчиво хрупкая. И ладошка Лисы: будто сжал в пальцах раскалённый уголёк на морозе – обжигает, но очень приятно. Мне казалось, что я схожу с ума…

Это ощущение только усугубилось, когда я увидел Шпиль! Будто жидкая кора планеты, когда-то безумно давно, распираемая чудовищным внутренним давлением, вспучилась огромным прыщом, среди обычных зданий, да так и застыла. Как кулак, грозящий тёмному, равнодушному небосводу. То тут, то там массу застывшей породы пятнали узкие бойницы-окна. Несколько, находившихся в самом низу, сквозь закрывающие их подобия баррикад, светились уже знакомым зелёным светом. На покатой вершине, хищными лезвиями, торчали несколько тонких, болезненно-искривлённых башенок. Мне показалось, что они колышутся, как щупальца гигантской актинии и пришлось опустить глаза – стало дурно. Мостовая тоже преподносила сюрпризы измученной психике: камни будто рябили, перетекая один в другой, некоторые открывали глаза или маленькие зубастые пасти, которые приходилось перепрыгивать. Не знаю, как я не свихнулся. Помогало только отупение от бесконечного бега, да боль в ногах.