Иоанн Кронштадтский

Государственная образовательная система Российской империи XIX века включала в себя и духовно-учебные заведения: духовные училища, семинарии и академии. Вторая половина 1830-х — первая половина 1840-х годов — это время ее очередного реформирования. Взошедший на престол в 1825 году, Николай I совершенно не был похож на своего брата (Александра I) в его молодые годы и считал проводимые им реформы в образовании излишне отвлеченными и либеральными. По его мнению, смысл и ценность образования определялись исключительно практическими соображениями государственной пользы, которая понималась как добросовестное исполнение служебного долга.

К тому же религиозное образование рассматривалось как лучшее средство против либеральных и революционных устремлений. В школах, уездных училищах и гимназиях, относившихся к Министерству народного просвещения, в обязательном порядке изучались малый катехизис и библейская история с важнейшими молитвами. Преподавателями должно было выступать духовенство, получающее необходимые знания в духовных семинариях и академиях, достаточные для исполнения ими священнических обязанностей.

Один из современников так характеризовал отношение самодержавия и государственной церкви к просвещению в николаевский период: «Теперь требуют, чтобы литература процветала, но никто бы ничего не писал, ни в прозе, ни в стихах; требуют, чтобы учили как можно лучше, но чтобы учащие не размышляли… Теперь требуют от юношества, чтобы оно училось много и притом не механически, но чтобы оно не читало книг и никак не смело думать, что для государства полезнее, если его граждане будут иметь светлую голову вместо светлых пуговиц на мундире»[29]

.

Рычагом, с помощью которого светская и духовная власть стремились втиснуть русскую культуру в рамки «охранительных начал православия, самодержавия, народности», была цензура. Последовал ряд указов и циркулярных распоряжений Министерства народного просвещения и Синода, значительно расширивших права духовной цензуры и давших ей возможность контролировать любые сочинение, газету, журнал. Постоянно расширялась сеть духовных цензурных комитетов, и к 1850 году их было уже двенадцать. По свидетельству современников, если посчитать всех лиц, заведующих цензурой, их окажется больше, чем книг, выходящих в течение года.

Духовная цензура утверждала к печати сочинения по всем отраслям знаний: от художественного произведения до научного трактата. Особенно поражает обилие сохранившихся в архивах духовной цензуры отчетов и заключений по просмотренным периодическим изданиям, за которыми был установлен особенно строгий контроль. Здесь можно увидеть заключения на все выходившие в то время в России журналы: от детского журнала «Елка», армейского «Чтения для солдат» до «Отечественных записок» и «Современника». Все они подвергались двойной цензуре: поступали в светскую, а из нее — в духовную цензуру. И опять в светскую. Редкая статья могла преодолеть этот барьер. В 1840–1841 годах из всех запрещенных для распространения в России книг третья часть была задержана по религиозным соображениям. Не зря же А. И. Герцен назвал 1830-1840-е годы «моровой полосой».

Особенно строго предписывалось цензорам относиться к французской литературе, невзирая — художественной или научной. Результаты не замедлили сказаться: в 1841 году запрещена «Система природы» Гольбаха из-за «резкого материализма, знаменующего эту философию, отрицающего бытие Божие и разрушающего основные начала веры, политики и нравственности». Эта же судьба ждала работы К. Вольнея, A. Сен-Симона, Ш. Фурье, Р. Оуэна, Л. Фейербаха, М. Шенье, B. Гюго, О. Бальзака, Г. Гейне. «Страдали» и российские авторы — Г. Р. Державин, А. Д. Кантемир, А. С. Пушкин, В. Г. Белинский, М. Н. Загоскин…

Приложило свою длань и Третье отделение, указав светским и духовным цензорам незамедлительно сообщать начальнику тайной полиции имена авторов, «распространяющих безбожие» или «нарушающих обязанности верноподданного». С таким же предложением Третье отделение обратилось и к высокопоставленным представителям духовенства.

Доносом петербургского митрополита Серафима (Глаголевского) началось печально известное дело об опубликованном в 1836 году Н. И. Надеждиным в журнале «Телескоп» «Философического письма» П. Я. Чаадаева. Из письма Серафима шефу жандармов А. X. Бенкендорфу следует, что митрополит с января 1835 года, с ведома Николая I, являлся агентом Третьего отделения и письмо о журнале «Телескоп» было его первым «служебным доносом». Митрополит характеризовал письмо Чаадаева «негодным», а суждения автора, по его мнению, — «ложны, безрассудны и преступны сами по себе». Предлагал он привлечь к ответственности и издателя, осмелившегося «распространять между соотечественниками столь преступные хулы на отечество, веру и правительство свое»[30]. Таким же образом по доносу епископа Афанасия и священника Иакова Остромысленского Синод возбудил несколько дел против журнала «Отечественные записки».