Иоанн Кронштадтский

И опять вопрос: кто же виноват в падении нравов? Ужель только нерадивое духовенство? Нет… Иоанн винит в этом прежде всего «образованное общество». Его представители получают на страницах дневника самую негативную оценку. Вот Иоанн в 1866 году, будто бы продолжая спор с одним из них, пишет: «Как только получает книжное образование, да наденет на себя студенческую тужурку или чиновнический мундир, так и воображает себя, что он стал иной человек, как бы другой природы, чем необразованные грубые простаки, за божество какое-то по сравнению с ними считает себя — но ты такой же окаянный грешник, смертный. Так же женщина в шелковом или бархатном платье с золотом и драгоценностями в отношении бедных»[132].

Образование вне Церкви и вне прихода, не основывающееся, по мнению Иоанна, на христианских ценностях, и обрекает на постоянно растущий разрыв между «образованным обществом» и Церковью, и его тлетворное влияние ощущается все более и более. И вместе с тем «просвещенные люди», которым Иоанн отказывает в праве представлять российский народ, «препятствуют» претворению в жизнь российского общества христианских начал общежития. Иоанн не может с этим соглашаться, и отсюда формулируемая им необходимость борьбы со всем светским и нецерковным влиянием.

Идеи переустройства социальных отношений в России, свойственные, как пишет Иоанн, «либералам, изуверам, эгоистам, несочувствующим ближним, живущим для себя, а не для дела», априори не могут быть восприняты верующим человеком, ибо в их основе нет «правды Божией», нет «христианской любви»… Но дальше этих, в общем-то, обычных для православия нравственных обличений дело и не шло. Не мог он предложить ничего конкретного, что следует изменить в недрах самого общества, чтобы не было нищеты и прочих социальных язв. И хотя некоторые исследователи почему-то приравнивают социальные взгляды Иоанна к идеям Добролюбова и Чернышевского[133], но это недоразумение или заблуждение. Эти двое, чьих имен, а тем более и трудов и не знал Иоанн, предлагали изменить существующие социальные отношения вместе с политическими обстоятельствами жизни России, в несправедливости и бесчеловечности которых и скрывались, по их мнению, источники бедности и нищеты.

Думается, что в 1880-х годах, когда социальные проекты Иоанна Кронштадтского переживали стадию бурного роста и всемерной поддержки, сам он начал испытывать, если не разочарование, то недоумение по поводу того, что число обездоленных и нуждающихся не уменьшалось, а росло, росло и росло… Кронштадт, казалось, становился некой воронкой, в которую втягивались огромные массы людей, нуждающихся и ищущих защиты. Толпы их везде ходили буквально по пятам Иоанна, карауля и поджидая его в общественных и частных местах: у ворот дома Сергиевых, на паперти Андреевского собора, на улицах и площадях города, на пароходной пристани, у ворот частных домов, где бывал Иоанн.

То, что когда-то в начале пастырского служения воспринималось Иоанном как недостижимый идеал Христа, как уподобление ему во всем, в том числе и в том, чтобы и за простым священником в реальной земной жизни «народ ходил толпами», вдруг стало явью. Но эта явь обернулась и своими отрицательными сторонами: священник стал «рабом» и «жертвой» своей паствы. Иоанн осознает, что ему все труднее совмещать обязанности духовного наставника и молитвенного заступника за людей с обязанностями человека, обеспечивающего финансовую и материальную помощь людям. Да и паства эта чаще рассматривает своего пастыря исключительно как источник «хлеба насущного», как «должника» перед ними.

Дневниковые записи Иоанна Сергиева отражают минуты мучительной грусти от осознания невозможности совмещать молитву с материальной помощью. То он пишет о том, что «боится» выходить на улицу, чтобы не встретить толпы нищих; то пытается приучить их к какому-то порядку получения помощи от него в определенном месте и в определенное время; то сообщает о том, что «надирал уши» назойливым мальчишкам-попрошайкам; то просто спасался бегством от нищих. Вот одна из показательных записей под датой 20 февраля 1882 года: «Крайне расстроился из-за нищих, особенно из-за девочек, кот<орым> я подал милостыню (по 2 1/2 коп), кот<орые> и после того за мною следили, хотя я нарочно уходил от них, желая наедине тайно молиться; потом 40 чел<овек> нищих взрослых пришли ко мне, прося милостыни, и я, уже раздражен девочками, раздражился на взрослых, отсылая их к богатым городским. — В конце концов я весь разбит нравственно пришел домой… был прощен молитвою перед Тихвинской Б<ожией> М<атерью>»[134].

То было тяжкое и нерадостное бремя священника. И не потому ли, став всероссийски известным, Иоанн все чаще и чаще «бежит» из Кронштадта, месяцами пребывая в разъездах, передоверяя свои социальные проекты другим людям…

Семья