Иоанн Павел II. Поляк на Святом престоле

В тот год Войтыла аж три раза ездил в Италию. В апреле он наведался в Неа­поль на конгресс в честь 700-летней годовщины смерти Фомы Аквинского и оказался там наиболее представительным лицом церкви. Правда, едва ли многие узнавали его: своего статуса гость никак не обнаруживал, расхаживая в обычном одеянии ксендза. Кардинал зачитал на конгрессе доклад «Личностная структура самоопределения», где развивал те мысли, которые уже высказал в «Личности и поступке». Ему довелось после окончания конгресса заехать с другими участниками в аббатство Фоссанова — место упокоения «ангельского доктора» — и произнести там проповедь. Старый знакомый, профессор Свежавский, восхищенный речью, выловил Войтылу на прогулке в одном из романских портиков и убежденно заявил: «Ты будешь римским папой!» Войтыла, погруженный в молитву, ничего не ответил, но спустя четыре года, когда пророчество Свежавского сбылось, прислал ему письмо из Рима. «Deus mirabilis», — написал он бывшему рецензенту своей докторской. «Дивен Бог!» [514]

В конце июня Войтыла вновь был в Риме — на этот раз по случаю одиннадцатой годовщины понтификата Павла VI и рукоположения в епископы Анджея Дескура, доброго приятеля, который уже год как возглавлял папскую комиссию по СМИ, но лишь сейчас удостоился чести получить высокий сан. А 15 августа уже Краков приветствовал Дескура, который спустя столько лет вернулся в родной город, чтобы отслужить мессу в кафедральном соборе на Главном рынке.

Наконец в сентябре Войтыла отправился в Рим на очередную сессию синода, который собирался рассмотреть вопросы евангелизации, иначе говоря, проповеди слова Христова. За благообразной темой скрывались жгучие вопросы современности: как следует церкви взирать на радикальные движения, ставящие своей целью преобразование общества? Не выходит ли за рамки приемлемого теология освобождения? И прилично ли костелу не только помогать обездоленным, но вместе с ними бороться за справедливость? Вопрос щекотливый, ибо при всей чистоте устремлений вовлеченность в общественную жизнь означала участие в политике, а вот этого многие, в том числе Войтыла, принять уже не могли.

Краковский архиепископ говорил на синоде, что костелу следует прежде всего защищать веру и противостоять явлениям, враждебным ей: антропоцентризму, секуляризации, приспособленчеству и безразличию к доктрине. Успех евангелизации, продолжал он, зависит в том числе от материального положения человека и степени его свободы. Поэтому церковь не может остаться в стороне от социальных вопросов, она должна ратовать за справедливость, мир и свободу.

Эти возвышенные слова не затрагивали, однако, проблему, должна ли церковь высказываться по политическим вопросам, если какие-либо правящие режимы лишают людей достатка и свободы. Сторонники теологии освобождения говорили решительное «да». На синоде за такой подход ратовали главным образом бразильские иерархи: архиепископ Форталезы Алоизиу Лоршейдер и архиепископ Олинды и Ресифе Элдер Камара. Сталкиваясь с военной диктатурой у себя на родине, они считали, что клир должен поднимать голос, когда попирается человеческое достоинство. Камара вообще предлагал использовать марксистский понятийный аппарат в социальном учении церкви, то есть проделать с коммунистической доктриной операцию, аналогичную той, которую осуществил Фома Аквинский применительно к языческой философии.

Взгляды приверженцев теологии освобождения пользовались популярностью не только в Южной Америке. В 1978 году Лоршейдер попадет в число «папабилей» (то есть кандидатов в понтифики), причем за него будет выступать не кто иной, как Альбино Лучани, будущий папа Иоанн Павел I[515]. Камара хоть и не окажется среди счастливчиков, но удостоится награды Pacem in terris от североамериканских католиков за усилия, направленные на сохранение мира. В 2015 году, когда на Святом престоле будет сидеть уроженец Аргентины Хорхе Бергольо, Ватикан начнет процесс его беатификации.

Камара, как и Войтыла, стремился восстановить единство народа Божьего, но шел дальше, призывая чины церкви жить в евангельской простоте (чему сам давал пример). Однако, в отличие от Войтылы, он не шарахался от социализма, а, напротив, декларировал себя как социалиста, хотя и не марксистского толка.

Краковский архиепископ категорически не разделял такой подход. «Они понятия не имеют, сколько свободы теряют люди под властью коммунистов», — заметил он однажды Дескуру, говоря о приверженцах теологии освобождения[516].

На синоде разыгрались нешуточные страсти. Копья ломались не только вокруг теологии освобождения. Не меньшие прения вызывал вопрос, допустимо ли в католическую мессу, и без того уже переведенную на разные языки, включать элементы местной культуры? В Европе или Северной Америке это не выглядело чем-то крамольным, но когда речь заходила об Азии и Африке, начинались недоразумения. Папуасы, танцующие вокруг статуи Христа, точно вокруг языческого идола, — не слишком ли это?