Иоанн Павел II. Поляк на Святом престоле

Однако сама встреча, несомненно, была. Первосвященник тоже вспоминал о ней: «Никогда не забуду впечатление от разговора с одним советским солдатом в 1945 году… Солдат постучался в калитку духовной семинарии в Кракове, когда та еще наполовину лежала в руинах. Я спросил его, зачем он пришел, а когда тот поинтересовался, можно ли ему вступить в семинарию, мы начали беседовать и разговаривали несколько часов. Правда, в семинарию он не стал поступать (впрочем, у него было очень странное представление о том, чему учат в семинариях), но во время этой долгой беседы я куда лучше понял, каким образом Бог входит в человеческое сознание, настроенное резко негативно – как высшая правда, которую невозможно затереть. Мой собеседник ни разу не был в церкви (хотя вспоминал, что в детстве ходил с матерью в церковь, но позже – никогда), однако слышал в школе и на работе, будто Бога нет. „А я все равно знал, что Бог есть, – твердил он. – И теперь хотел бы узнать о Нем побольше“».

Скорее всего, этим «солдатом» и был майор Сиротенко – трудно вообразить, чтобы Войтыла два раза вел многочасовые беседы с взыскующими знаний военными из СССР. Столь разноречивые версии событий, происходящие вроде бы от очевидцев, показывают, насколько обманчива наша память и как человеку свойственно слышать то, что он хочет, а потом додумывать от себя.

Но все же, невзирая на столь разительное несогласие в трактовке событий, Иоанн Павел II в марте 2001 года направил профессору Армавирского педагогического университета Василию Трофимовичу Сиротенко письмо с благословением по случаю его 85-летия.

* * *

Немцы, уходя из города, взорвали мосты через Вислу. Ударная волна выбила стекла во дворце архиепископа. Разрушать город целиком не входило в их планы – этот миф был создан пропагандой после войны. Ни площадь Главного рынка, ни Королевский замок не были заминированы, так как не относились к объектам стратегического значения[126]. Все же Краков не избежал разрушений: 450 домов превратились в груду обломков, в «Сольвее», который гитлеровцы защищали до последнего, взлетел на воздух склад, а в базилику на Вавеле угодила авиабомба, повредив часовню Стефана Батория. Но это не шло ни в какое сравнение с судьбой Варшавы: столицу, пережившую два восстания и два штурма (немецкий и советский), приходилось отстраивать почти с нуля.

* * *

На первый взгляд, старая Польша возрождалась из пепла. Представители польских властей нанесли визит вежливости митрополиту; в марте 1945 года мессой в вузовском костеле святой Анны открылся учебный год в Ягеллонском университете, причем на церемонии открытия рядом с главнокомандующим Михалом Роля-Жимерским и министром просвещения Станиславом Скшешевским сидел архиепископ Сапега, а хор исполнил религиозный гимн «Gaude Mater Polonia» («Радуйся, Мать-Польша!»), написанный в честь святого Станислава Щепановского[127].

Но все эти расшаркивания перед обычаем не могли заслонить того факта, что к власти в стране приходили случайные и малоизвестные люди. Своим высоким положением они были обязаны исключительно тому человеку, который ранее отнял у Польши добрую половину территории и расстрелял польских офицеров в Катыни (об этом растрезвонили по всему миру немцы, обнаружившие в 1943 году жертв расправы). Правительство же, которое сами поляки до недавних пор считали своим, больше не имело веса в глазах московского деспота. Дипломатические отношения, едва налаженные в 1941 году, не выдержали Катынского удара и были разорваны. Сталин торопливо сколачивал новое руководство Польши из недобитых им же коммунистов и тех, кто согласился с ними сотрудничать. Лидер просоветских сил Владислав Гомулка, торжествуя, бросил в лицо «лондонцам» в июне 1945 года: «Власть, однажды полученную, не отдадим никогда… Можете кричать, будто льется кровь польского народа, будто Польшей управляет НКВД, мы не свернем с этого пути»[128].

А в Москве тем временем судили предводителей подполья – ту самую Делегатуру, чьи представители приходили смотреть спектакль Театра рапсодов в оккупированном Кракове. Обвинения: шпионаж, диверсии против Красной армии, а еще – о жестокая прихоть судьбы! – попытка заключить союз с Третьим рейхом.

«Нам не нужны Вроцлав и Щецин!» – гремел из Лондона премьер-министр эмигрантского правительства Томаш Арцишевский, отзываясь на весть о том, что Польше перейдут Силезия и Померания[129]. Оно и понятно – с Польшей эти города не роднило ничего, кроме нескольких упоминаний в летописях. Другое дело – Вильно и Львов. В польской душе они занимали третье место после Варшавы и Кракова.

Без кресов нет польской культуры. Поэт Адам Мицкевич и композитор Михал Огинский, фантаст Станислав Лем и музыкант Чеслав Немен – все они оттуда. Даже вождь польского восстания 1794 года Тадеуш Костюшко родом из-под Бреста. На виленском кладбище в могиле матери погребено сердце Юзефа Пилсудского. Во Львове раскинулось кладбище «орлят» – юных новобранцев, защищавших город от большевистских атак в 1920 году. Там же принес свой знаменитый обет Деве Марии Ян II Казимир.