Иосиф Бродский и Анна Ахматова. В глухонемой вселенной

Том Пушкина, изданный к столетию его смерти и подаренный ей составителем и редактором Б. В. Томашевским, она хранила в своей библиотеке. Сейчас эта книга находится в книжном фонде Музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме, и на ее страницах можно видеть многочисленные пометы, подчеркивания, знаки NB, свидетельствующие о медленном и внимательном чтении. Часто эти пометы помогают исследователям найти многочисленные пушкинские подтексты в произведениях Ахматовой[85].

Пушкинские штудии дают ей возможность через призму пушкинской эпохи взглянуть на советскую реальность тридцатых. Центральные темы, которые ее интересуют — эзопов язык и использование подтекстов, чтобы обойти бдительное внимание цензуры, поиски Пушкиным своего места и способа сохранить достоинство поэта в николаевском казарменном государстве. И еще одна тема, которая волнует ее, возможно, больше других: исследование попыток Пушкина найти место захоронения казненных друзей-декабристов, которое было скрыто по указанию Николая I.

Эта тема была для Ахматовой глубоко личной — точно так же, как Пушкин пытался найти могилу пятерых повешенных декабристов, она искала место захоронения Николая Гумилева, расстрелянного около станции Бернгардовка. В конце жизни, в 1962 году, она рассказывала об этих поисках Лидии Чуковской: «Я про Колю знаю, их расстреляли близ Бернгардовки, по Ириновской дороге. У одних знакомых была прачка, а у той дочь — следователь. Она, то есть прачка, им рассказала и даже место указала со слов дочери. Туда пошли сразу, и была видна земля, утоптанная сапогами. А я узнала через 9 лет и туда поехала. Поляна; кривая маленькая сосна; рядом другая, мощная, но с вывороченными корнями. Это и была стенка. Земля запала, понизилась, потому что там не насыпали могил. Ямы. Две братские ямы на 60 человек. Когда я туда приехала, всюду росли высокие белые цветы. Я рвала их и думала: „Другие приносят на могилу цветы, а я их с могилы срываю“… Приговоренных везли на ветхом грузовике, везли долго, грузовик останавливался»[86].

В 1920–1940-е годы планируются разные издания ее стихов, но ни один из проектов не доводится до конца (кроме упомянутой книги 1940 года). В советской печати регулярно появляются статьи, разоблачающие наследие акмеизма в целом и «буржуазные» стихи Ахматовой в частности. Например, в «Литературной газете» в июле 1934-го выходит статья, в которой говорится: «Акмеизм наиболее полно и последовательно выразил идеологию русской буржуазии эпохи столыпинщины»[87]. Ахматова обвиняется в мистицизме, эротизме. В том же 1934 году арестован в первый раз Осип Мандельштам. «Не осталось ни одного писателя, за исключением Анны Ахматовой, которые не подали бы заявления в Союз. Только она одна не подала такого заявления», — ябедничает партийный функционер-литератор при подготовке Первого съезда писателей[88].

К этому же периоду относится и обращение Ахматовой к Шекспиру. В конце двадцатых она начинает изучать английский язык, а в начале тридцатых переводит «Макбета». Перевод этот, скорее всего, не был закончен. «Можно полагать, что практического стимула эта затея лишилась и в связи с опубликованием в 1934 году двух новых переводов трагедии — Сергея Соловьева и Анны Радловой. Переизбыток публикаций шекспировой драмы именно в этом году — одна из очередных дьявольских гримас эпохи», — пишет Р. Д. Тименчик[89].

Убийство Кирова 1 декабря 1934 года и последовавшая после этого волна «большого террора» стали событиями, которые напрямую коснулись миллионов людей, в том числе родных и друзей Ахматовой. Сотни тысяч людей погибли. И точно так же, как строки Пушкина и Данте оказывались созвучны современным событиям в восприятии Ахматовой, «Макбет» вплетался в стихи, посвященные арестам и гибели близких. В это время возникают первые наброски того, что впоследствии войдет в «Реквием».

22 октября 1935 года по типовому обвинению в создании контрреволюционной террористической организации арестованы Лев Гумилев и Николай Пунин. Е. С. Булгакова вспоминает о том, как Ахматова пришла к ней в один из следующих дней. «Днем позвонили в квартиру. Выхожу — Ахматова — с таким ужасным лицом, до того исхудавшая, что я ее не узнала, и Миша тоже. Оказалось, что у нее в одну ночь арестовали и мужа (Н. Н. Пунина), и сына (Гумилева)»[90].

Обоих вскоре выпустили — в этом сыграли роль письма и хлопоты Ахматовой. Но у них впереди были новые аресты. Пунин умер в 1953 году в Абезьском лагере в Коми, Лев Гумилев был дважды осужден, окончательно освобожден в 1956 году, а реабилитирован только в 1975 году.