Иосиф Бродский и Анна Ахматова. В глухонемой вселенной

Особенно отчетливо эта особенность видна в ряде поздних стихотворений Ахматовой, например, в цикле «Полночные стихи», который буквально пронизан указательными местоимениями в этой функции. Т. Ю. Хмельницкая писала Г. Ю. Семенову 15 сентября 1963 года: «На днях слушала стихи 74-летней Анны Ахматовой — совсем новые, совсем личные. В них была мраморная твердость и непререкаемая высота. И все-таки каждое слово в них окружено тайной недосказанности, поясом нераскрытых ассоциаций — и очень насыщенно и густо в этих, казалось бы, изваянных строках. И возможность догадки не портит их, а делает еще значительнее»[118].

Вот как характеризует этот цикл Аманда Хейт: «„Полночные стихи“, написанные Ахматовой в конце жизни, образуют обособленный цикл стихотворений о любви. Любви, в них воспеваемой, грозят не новые повороты судьбы, в лице истории, войны или революции, но тень надвигающейся смерти. Обычные разлуки — предвестники этого неизбежного последнего прощания, и во власти влюбленных преодолеть его, побеждая саму смерть. Расставание, быть может, даже легче вынести, чем встречу. И что невозможно на земле, может случиться в музыке или общем для двоих сновидении»[119].

«Полночные стихи» являются своего рода продолжением серии текстов, центральным образом которых является взгляд назад. Среди них «Лотова жена» и «Данте», о которых шла речь выше. Эпиграфом для этого цикла Ахматова выбирает строчку «Все ушли, и никто не вернулся».

Глубинная сложность цикла при его внешней простоте вызывает затруднения не только у многих читателей, но даже у некоторых исследователей, выливаясь в характеристики, подобные хармсовской истории о рыжем человеке: «В лирический сюжет „Полночных стихов“ события биографического характера не инкорпорированы, как не упоминаются здесь и какие бы то ни было фрагменты территориально-географического, культурно-исторического и тому подобного характера»[120]. Если перешагнуть через громоздкое сочетание события биографического характера не инкорпорированы, понимаешь, что мысль автора проста — эти стихи Ахматовой не связаны с ее жизнью. С этим трудно согласиться, хотя, действительно, детали жизненного и непосредственно связанного с ним читательского опыта Ахматовой не упоминаются здесь прямо.

Для других читателей все, напротив, чрезвычайно просто, и они дают сложному тексту ложное, зато романтическое объяснение. Вот, например, запись в дневнике ахматовской знакомой В. А. Сутугиной: «Читали стихи А. А. Исаю Бродскому. Это молодой, 22-х лет, поэт, очень талантливый и она в него влюблена и такие стихи ему пишет — как в молодости писала. А он влюблен в какую-то молоденькую красавицу Марину, девушку». Через месяц та же Сутугина писала Ахматовой: «…мне удалось прочитать Ваши „Полуночные стихи“. Что это за прелесть! Это лучшее, что Вы написали за последнее время (по моему мнению). В них такой аромат молодости, что я вспомнила Вас с большим гребнем в волосах и меховом воротнике»[121].

Предупреждая попытки такой интерпретации, Никита Струве пишет: «„Полночные стихи“ <…> обладают всеми признаками „любовных стихов“. В каждом фрагменте присутствуют отчетливо ты и я, сливающиеся большей частью в мы; говорится о встрече, всегда краткой или невозможной, или о разлуке, богаче, чем встреча; о прощании навсегда; об общности, несмотря на пространственное расстояние, и т. д. Однако воспринимать „Полночные стихи“ как любовную лирику в обычном смысле этого слова, а тем более искать в них конкретные черты старческой привязанности — тем самым и экзистенциально, и эстетически ущербной — может привести к радикальному снижению этого последнего взлета ахматовской лирики»[122].

Против поиска конкретных черт, даже в стихотворениях, посвященных конкретным людям, Ахматова выступала и сама. Как вспоминает И. С. Эвентов, беседовавший с Ахматовой о ее, посвященном Маяковскому, стихотворении, на предположение, что в нем имеется в виду конкретное выступление Маяковского, Ахматова «досадливо сказала: „Не пытайтесь искать в моем стихотворении какие-либо факты. Их там нет. Я описываю не случай, не эпизод. Вообще я ничего не описываю“»[123].