Ищу свою звезду

Больше месяца Наташа не видела Павла, а желание встретить его с каждым днем все сильнее овладевало ею. Она часто ловила себя на мысли, что думала только о том, какую бы новую тему предложить для газеты, чтобы собрать материал в подразделении Зыкова. В ее частых поездках на пригорский аэродром редактор не замечал ничего необычного. Но товарищи Наташи по работе оказались более проницательными.

— У Наташи появилась охотничья страсть, задумала еще аса подбить, — заметил один из работников редакции.

Наташа смеялась.

…В комнату быстро вошел Дымов. Он, как всегда, гладко выбрит, брюки и китель будто только из ателье — отутюжены, подворотничок, что снег. Лицо комиссара спокойное, но глаза… В глазах, как и у Зыкова, тревога и боль.

Аркадий Григорьевич поздоровался с Наташей и, шумно вздохнув, сел рядом с Зыковым.

— Геннадий Степанович, расскажите подробнее.

— Эх, Аркадий Григорьевич, знать бы, где упасть, соломки… Полетел в Будапешт снаряды «катюшам» подбрасывать. Ну сел, разгрузился, взлетел, как положено, на курс лег… И вдруг — как гроза с неба — радиограмма: «Напали два истребителя!»

Зыков достал из бокового карманчика брюк часы-секундомер.

— Должен был сесть в семнадцать ноль-ноль, а сейчас, как видишь, восемнадцать тридцать одна. Сокол не новичок, ночью никогда но плутал.

При упоминании о Соколе Наташа побледнела, губы у нее задрожали: предчувствие непоправимой беды сдавило горло.

Дымов закрыл глаза.

— Выходит?..

— Выходит, подбили. Страшно подумать, как это все нелепо! Фрицы в агонии, подыхают, а все еще кусаются, за горло зубами хватают. Каких они ребят погубили, цвет полка: Ляликов, Сокол, Чичков...

— Чичков? — вскочила Наташа. — Павлик?!

У нее потемнело в глазах, она покачнулась.

— Что с вами, Наташа? — подбежал к ней Зыков.

Дымов стиснул виски руками:

«Надо же, надо же! Как я забыл!»

— Успокойтесь, Наталья Семеновна… Будем надеяться…

«ПавлушаI Как же так, как же! Война почти отгремела, ее конец каждому виден. Погибнуть сейчас, когда над смертью уже торжествует жизнь… Невозможно поверить! Вокруг солнце, зелень — и вдруг смерть. Какая нелепость!»

Зыков вдруг порывисто встал, высунул в окно голову.

— Аркадий Григорьевич, слышишь?

Дымов подошел к окну, осмотрелся.

— Нет, я ничего не слышу, — сознался Дымов.

— Тсс! — поднял палец Зыков. — Как же не слышишь, какой к черту летчик! — и, схватив телефонную трубку, громко приказал: — Мою машину к подъезду!

Когда Зыков, Дымов и Наташа вышли на крыльцо, они увидели вдали самолет. Маленькая, вытянутая в тоненькую палочку точка медленно двигалась с запада.

— Идет! Идет! — закричал полковник.

— Павлик, Павлуша! — шептала Наташа. — Теперь я все все тебе скажу…

— Такого, как Чичков, ни один ас не возьмет, король воздуха… — рассыпал похвалы своему воспитаннику Дымов.

Самолет прошел низко, почти на бреющем. Все: и дежуривший по старту заместитель командира полка, и набежавшие на аэродром летчики, и даже малоопытная в этих делах Наташа — заметили, что, досталось машине довольно крепко. Даже с земли были хорошо видны просвечивавшие насквозь дыры, рваными листами бумаги трепалось на ветру оперение хвоста, изуродованные шасси не выпускались.

— Дайте сигнал, пусть садится на пузо! — приказал дежурному Зыков. Самолет сделал над аэродромом круг и, целясь не на взлетную дорожку, а прямо на зеленое поле, пошел на посадку.

Едва он коснулся земли, Наташа со всех ног бросилась навстречу. Она видела, как машина, пробороздив поле, взрыла брюхом землю и остановилась с погнутыми, похожими на якорь винтами. Из двери самолета один за другим выпрыгнули летчики. Их было пять, но Наташа видела одного — плечистого, чуть неуклюжего, с большими руками. И эти руки тянулись к ней, ждали ее.

Глава XXXIX

Как-то вечером, когда Айна уже легла, в комнату к ней ввалился пьяный Петр Бойкович. Франтоватая ярко-зеленая шляпа на нем смята блином, полосатый, как футбольные гетры, галстук вывалился на пиджак с длинными закругленными фалдами.

С развязной небрежностью оправив скатерть, Петр положил на стол сверток, уселся в кресло и стал снимать сапоги. Красноватый свет настольной лампочки осветил его оплывшие веки, тонкие подбритые брови, обветренные и преждевременно обмякшие губы.

Айна, прикрывая грудь одеялом, привстала.

— Ты что, с пьяных глаз дом перепутал?

Мутноватый взгляд Петра принял осмысленное выражение.

— Я, во-первых, не пьян, а маленько на взводе, во-вторых, не к бабе чужой, а к законной жене пришел. Ясно? Покушать вот прихватил,— указал он на сверток. — Будто не знаю: последние тряпки проели. Насмотрелся на вашу нужду, хватит. Беру на свое иждивение.

С этими словами Бойкович сбросил с себя, пиджак, обнаружив под ним впалую грудь и узкие, худые плечи. В соседней комнатке только что уснула больная Софья Михайловна. Боясь разбудить ее, с трудом сдерживая себя, Айна указала Петру на дверь.

— Вон! Слышишь, сию же минуту убирайся из дому!

Петр нагловато взглянул на Айну, зло заскрежетал зубами.