Искусство на повестке дня. Рождение русской культуры из духа газетных споров

В отличие от Всемирной выставки 1862 года, когда некоторые обозреватели с трудом узнавали русское искусство, показ в Париже в 1867 был успешен именно благодаря Ге и Пукиреву, а также В. Г. Перову и полдюжине других художников, которые представляли новое национальное направление русской живописи. В одной из рецензий специально подчеркивалось, что картины, отправившиеся на всемирную выставку в Париже, смогут поддержать «национальную честь» России[294]. Стасов радовался: наконец русское отделение выставки приобрело отчетливый национальный характер: «на нынешний раз мы не ударим лицом в грязь»[295]. Триумф русского искусства, подкрепленный ликующими рецензиями Стасова, продолжился на Всероссийской мануфактурной выставке в Санкт-Петербурге в 1870 году и на всемирных выставках в Лондоне (1872) и Вене (1873)[296]. Появление русского искусства в Лондоне в 1872 году было, по словам Стасова, поразительным: «После долгих антрактов, ленивых потягиваний и проволочек русское искусство вдруг присутствует на всемирной выставке, но как присутствует!»[297] Однако эта победа русского искусства была в значительной степени риторической. Само искусство все еще было «нежным цветком», как воображал один из критиков, но, по крайней мере, оно находилось в заботливых руках[298]. Однако это развивающееся растение национального искусства не существовало в вакууме и не взращивалось в теплице западной культуры, способной производить только экзотические имитации. Напротив, искусство и жизнь переплелись так тесно, как никогда прежде. Изменилось то, что теперь русские нуждались в искусстве – если не ради эстетического удовольствия, получаемого от него, то ради его репрезентативной способности. Собственно говоря, Стасов заявил в начале 1869 года, что русское общество

стало вдруг нуждаться в картинах нынешних живописцев столько же, сколько нуждается в романах, повестях, драмах и комедиях нынешних писателей. В созданиях и тех и других оно встречает одинаковую правду и верность истинной жизни: а нынешним людям только из-за этого и дорого искусство[299].

Писать об искусстве было важно именно потому, что речь шла не только о беспристрастной эстетике. Искусство – как и литература до него – позволяло относительно свободно говорить в императорской России. Этот стремительный рост дискурса также означал, что базовой грамматикой оценки искусства овладело все общество. В предшествующие десятилетия журналисты неизменно изображали публику как лишенную образования и вкуса – эта публика бродит по выставочным залам и «с каким-то трогательным выражением недоумения ищет глазами кого-нибудь, кто бы объяснил ей, в чем дело». Зрители, которых совсем недавно называли слепыми и невежественными, казалось, выросли в своей способности судить если не о самом искусстве, то по крайней мере о том, что о нем написано[300].

Подъем популярной художественной критики в 1860-е годы подпитывался публикациями специального и общего характера предыдущих десятилетий[301]. Еще в 1814 году поэт К. Н. Батюшков в своей виртуальной прогулке в Академию («Прогулка в Академию художеств») признавал важность написанного слова для поддержки изобразительного искусства [Батюшков 1885: особенно 108][302]. В последующие десятилетия в журналах «Московский телеграф», «Телескоп» и «Библиотека для чтения» регулярно печатались статьи, сосредоточенные вокруг искусства. Хотя первое периодическое издание, посвященное исключительно искусству, «Журнал изящных искусств», просуществовало лишь несколько лет, общее число публикаций, в котором находил выход развивающийся художественный дискурс, неуклонно возрастало [Starr 1983: 95–96][303]. Примерно в середине века появились «Русский художественный листок» (1851–1862) и «Светопись», в которых были представлены гравюры недавних работ русских художников.