История Англии от Чосера до королевы Виктории

При каждом господском доме, хоть сколько-нибудь претендующем на зажиточность, имелся парк – заповедник для оленей, засаженный группами прекрасных деревьев различного возраста и обнесенный высокой деревянной изгородью. Иногда было два заповедника – для оленей разной масти. Заповедники уменьшали пахотную землю домена, а иногда – как не без оснований полагают – и общинные земли деревни. По утрам, когда назначалась охота, гомон гончих гнал круг за кругом красивого зверя по заповеднику, и джентльмены и леди манора со своими гостями спокойно следовали за ними верхом на лошадях. Но за оградой парка на просторе имелось множество оленей, на которых можно было охотиться более благородно, «на свободе», по всей округе. Большие стада красного оленя бродили по Пеннинам, по горам Чевиот и по северным вересковым зарослям. На юге более светлые олени бегали свободно по дубравам, лесам и болотистым местам, часто выходя на поля и нанося ущерб посевам. Одним из назначений изгородей было обеспечить защиту против этих ночных посещений, когда деревня спала.

Обычно охота на лисицу не считалась охотой; земледельцы большей частью могли свободно убивать рыжего вора любым подходящим способом. Джентльмены охотились на оленей, а простой народ, пешим или верхом, охотился на зайцев, за «бедным косым, там далеко на холме». По долинам всадники и борзые преследовали быстроногих дроф. Браконьерская охота на оленей была большим развлечением в жизни; оксфордские ученые открыто охотились в соседнем Рэдли-парке до тех пор, пока собственник, доведенный до отчаяния, не был вынужден снять изгородь. Что касается охоты за дичью, то сокол и лук и арбалет все еще не имели соперников, потому что «охотничье ружье» еще не употреблялось для охоты на дичь. Ловля всякого рода дичи и животных – силками, капканами и ветками, намазанными клеем, – все еще была принята не только для потребления, но и ради спорта.

Англичане уже славились и Европе своей любовью к лошадям и собакам, которых они разводили и держали к большом количестве и самых разнообразных пород. Но держать лошадь только для охоты все еще считалось обременительным делом. Изящной беговой лошади и гунтера восточных кровей в Англии еще не было; по-прежнему разводили джентльменскую верховую лошадь, на которой рыцарь в военных доспехах мог ехать полной рысью, но она не могла мчать охотника во весь опор. Постепенно рабочая лошадь начала разделять с волом его труд на пашне.

Это все еще был век турниров рыцарей, скачущих перед восторгающимися леди и критикующей толпой:

По гравию, со спущенным забралом, На взмыленном коне, с мечом, в кругу друзей – как это описывает Серрей, придворный поэт Генриха VIII. Он воспевает также другую забаву при дворе:

Веселый бал, и долгий разговор,И взгляды зависти, свирепей, чем у льва,Когда мы о правах своих вдруг заводили спор.Для тенниса площадки, где порой,Покинув бал, один из нас бродилИ взор ловил здесь дамы молодой,Тот взор, что на балу всех за собой манил.

Характер этого веселого двора создавался молодым, атлетически сложенным Генрихом VIII, одним из лучших стрелков в своем королевстве, который еще не превратился в ожиревшего, озлобленного тирана, – он был еще «зеркалом» моды и образцом тона. Поручив управление государством Уолси, которому он все еще доверял, Генрих растрачивал на забавы, пышные зрелища и маскарады государственную казну, скопленную его бережливым отцом. По словам поэта Тачстоуна, не быть принятым при дворе считалось быть отверженным. При дворе английские джентльмены обучались не только любовным интригам и политике, но и музыке и поэзии; они обретали интерес к науке и искусству; семена этой культуры они приносили с собой обратно в свои деревенские дома, чтобы посеять их там. Культура, искусство и ученость итальянских дворов эпохи Ренессанса имели большое влияние на придворных и на английскую знать со времени войн двух Роз и до начала царствования Елизаветы. Средневековая грань между ученым и невежественным воякой-бароном исчезала. Создавался идеальный тип законченного «джентльмена». Сочетание «зоркости придворного, речи ученого и силы военного» – идеал Елизаветы, впоследствии воплощенный в сэре Филиппе Сиднее.

Одежда знати

При дворе Гольбейн и его школа спешно писали портреты Генриха и его крупнейшей знати. Эта мода была перенесена в деревенские дома. Здесь фамильные портреты заняли место рядом с гобеленами, украшавшими стены. Некоторые из них были прекрасными произведениями придворных художников, но большая часть была творчеством доморощенных талантов. С раскрашенных полотен на потомство чопорно взирали белолицые рыцари и леди. Это было началом моды, приведшей к Гейнсборо и Рейнольдсу.