История человеческой глупости

Под конец моего обзора я оставил князя скупцов всех времен, бессмертной памяти сэра Джонса Элвиса, английского баронета. Он умер 26 ноября 1789 года членом английского парламента. Его наследство оценивали в 800000 фунтов. Его характер составляли как бы два человека. Биографы называют его благородным человеком приятных манер; он всегда был готов оказать любезность друзьям. Даже если это стоило ему денег. Его странная личность раскрылась нагляднее всего на ньюмаркетских скачках. Он пригласил на скачки священника своего имения. Они отправились верхом в семь часов утра, и священник не позавтракал, полагая, что на скачках он все равно будет гостем богатейшего помещика. Но тот счел за благо среди волнений позабыть о желудках их обоих. Пополудни по дороге домой бедный поп наконец несмело объявил, что он-де голоден, кстати, свежий воздух Ньюмаркета вызвал это чрезвычайное состояние. "Конечно, конечно," — ответил сэр Джон. Выудил из кармана сухой калач, разделил его с попом и заверил того, что калач, правда, был привезен из Лондона шесть недель назад, но так же вкусен, как свежий. Домой они прибыли в девять вечера. Сэр Джон пошел на покой в отличном настроении, ведь ему удалось избежать излишнего угощения и сэкономить три шиллинга. С другой стороны, на этих же скачках случилось, что друг скупца, лорд Абингдон, проиграл семь тысяч фунтов и не смог заплатить. Сэр Джон, не моргнув глазом, принял на себя платежное обязательство, причем в четком сознании того, что этих денег ему больше никогда не видать.

Penny-wise and pound-foolish — писали про него. Мудрый, когда надо сэкономить медный грош, и дурак, когда бросался золотом. В своем клубе он играл в карты ночи напролет, теряя иногда тысячи, но утром плелся домой пешком, чтобы сэкономить на наемном экипаже. Жил в нетопленой комнате, но при этом вложил 26000 фунтов в сомнительное горное предприятие в Америке. Деньги-таки уплыли, но он перенес это с куда более легким сердцем, чем доклад управляющего о падеже нескольких овец. У него была куча домов в Лондоне, аренда одного из них закончилась несчастливо, арендатор разорился и не платил. Вмешалась судьба: дом сгорел. Сэр Джон с облегчением воспринял эту весть: "Слава богу, в другом случае я никогда не освободился бы от этого бесполезного типа, и жил бы он бесплатно".

Если кто-нибудь из съемщиков отказывался от квартиры, и она пустовала, он въезжал в нее сам и жил там, пока ее не удавалось сдать. Поэтому у него никогда не было нормальной лондонской квартиры, потому что он постоянно перебирался с одного места на другое. Ему это было легко, у него не было иной мебели, как две кровати, два стула, стол и старуха, прибиравшая у него.

Как и другие законченные скряги, он тоже считал врагом свою собственную персону. Жил на яйцах вкрутую, грызя сухие корки. Не позволял чистить сапоги, они де так больше изнашиваются, никогда не шил новой одежды, платья. Всегда ходил в одном и том же, так что его сотоварищи-депутаты всегда говорили о нем с признанием: вот-де политик, никогда не меняющий цвета. Никогда не садился в кэб, даже если бы шел ливень или дождь со снегом хлестал за ворот. Скорее промокал насквозь и дома сидел часами в мокрой одежде, пока она не просыхала. Однажды нашел в уличной канаве замусоленный парик, заброшенный каким-то нищим, даже тот побоялся показываться в нем. Сэр Джон подобрал неожиданную добычу и носил только его. Если ему приходилось верхом переезжать из одного имения в другое с легендарными яйцами в кармане, то это происходило таким образом: ехал по возможности по дерну, чтобы подковы не снашивались, на узких огороженных дорогах замедлял ход, чтобы лошадь могла поедать стебельки травы, торчащие сквозь изгородь. Шлагбаумы объезжал далеко стороной, потому что жалел денег на сторожа при шлагбауме, скорее рискуя сломать шею, гнал лошадь через глубокие канавы. Если зима выдавалась исключительно холодной, и в его провинциальных замках все ж приходилось топить, он заставлял собирать древесные отбросы, остатки соломы, кости животных и набивал ими свой камин. Сосед по имению застал его за тем, что он пытался сдернуть с дерева грязное воронье гнездо. "Какая подлость, — объяснил он изумленному соседу, — что эти вороны портят столько материала на сооружение своих гнезд. Могли бы быть и поэкономнее".

Изо всех напрасных расходов более всего он боялся, что в карман к себе что-то положит врач. Однажды он все же попался в руки к врачу. Возвращаясь по своему обычаю пешком с вечернего заседания парламента, в кромешной тьме он споткнулся обо что-то и раздробил обе ноги. Дома больной маялся в постели, пока его случайно не навестил племянник и не уговорил его вызвать врача. Сэр Джон с трудом уступил и допустил врача к себе. Но, чтобы сэкономить половину гонорара, приврал, что у него болит только одна нога. И показал врачу только одну эту ногу, а другую поручил матери-природе.

Эта нога выздоровела на две недели раньше, чем та, на которой эскулап практиковал свою науку.