История Французской революции: пути познания

Краткая предыстория ее такова. В 1876 - 1893 гг. представитель правого крыла французской историографии И. Тэн выпустил свой знаменитый многотомный труд «Происхождение современной Франции», вторая часть которого была посвящена Революции XVIII в. П. А. Кропоткин дал следующую весьма точную оценку этой работы: «Тэн - историк вполне враждебный если не самой революции, то формам, в которые она вылилась... А между тем, несмотря на эту враждебность, самый восторженный поклонник не может не понять, что Тэн внес совсем новый элемент и - странное дело - элемент этот - народ». «Дело в том, - продолжает Кропоткин, - что у Тэна история революции является в совершенно ином виде, чем у других историков. Люди, на которых сосредоточивалось внимание прежних историков, у него исчезают. Его книга написана не для возвеличивания Робеспьера, как “История” Луи Блана, не для оправдания Дантона, как художественная история Мишле, - в ней видно, как народ делал революцию... Правда, народ является у Тэна в ложном свете, потому что вы видите его разрушительную деятельность, но не видите причин ее... Но вы все - таки видите у Тэна то, чего нет ни у одного историка, именно стихийное движение... После Тэна формальная история революции уже невозможна»[96].

Эти особенности сочинения Тэна вызвали резкую критику со стороны либеральных историков, и прежде всего наиболее видного из них - Альфонса Олара. Либеральная, республиканская историография, защищая ведущие начало с 1789 г. традиции либеральной демократии, не желала «компрометировать» Революцию признанием факта широкого размаха народного насилия в революционные годы. В 1907 г. Олар выпустил книгу «Тэн - историк Французской революции»[97]. Отметив все, даже самые мелкие, ошибки Тэна, вплоть до неточностей в сносках, Олар сделал вывод, что работа этого исследователя оказалась «совершенно бесполезной для исторической науки». Выступление Олара послужило поводом для появления брошюры Кошена, который, однако, не ограничился рассмотрением позиций участвовавших в дискуссии сторон, а попытался дать собственную оценку положения во французской историографии революции на рубеже ХІХ - ХХ вв. Подчеркнем, что поскольку Кошен видел кульминацию революционных событий в якобинской диктатуре, то и к другим историкам он относился в зависимости от того, как они трактовали данный период.

До Тэна изучение Революции, отмечал Кошен, развивалось в рамках двух концепций: «концепции обстоятельств» и «концепции заговора». Приверженцы первой - сторонники Революции - пытались объяснить происхождение якобинского режима влиянием внешних обстоятельств. Действия людей 93-го года были якобы обусловлены несчастьями, их окружавшими. «На их месте каждый здравомыслящий и храбрый человек действовал бы так же», - утверждали эти историки[98]. Олар, по мнению Кошена, шире, чем кто-либо другой, использовал данную концепцию, оправдывая даже последние акты террора обстоятельствами войны. Согласно Олару, установление революционной диктатуры было лишь «крайним средством ведения войны». Но исследователи, разделявшие подобную точку зрения, забыли, что режим 93-го года имел в основе определенный принцип, писал Кошен, - это была «чистая или, говоря словами Тэна, прямая демократия», сосредоточение всей власти в руках народа. Но поскольку народ не мог сам заниматься административными делами и вникать во все детали управления, ему был необходим орган надзора за властями. Таким органом стали революционные общества - «глаз народа», как их тогда называли. Именно они воплощали в себе, по убеждению сторонников нового режима, народ. «Чистая демократия - режим обществ», - отмечал Кошен[99].

Все вышесказанное мы, в принципе, можем принять без возражений. Правомерна критика широко распространенного в историографии XIX - начала XX в. отождествления якобинской диктатуры с режимом военного положения, ибо сводить якобинский режим к чрезвычайным мерам военного времени - «значит вовсе не замечать проблемы революционного правительства, т. е. классического образца специфической формы власти - революционной диктатуры...»[100] Одной из характерных черт, обусловленных этой спецификой, было широкое вовлечение масс в управление государством, осуществлявшееся через сеть революционных обществ. Кошен тонко подметил слабое место либеральной историографии - стремление разделить как несовместимые понятия «революционная диктатура» и «демократия». Сам он был убежден, что якобинский режим являлся наиболее последовательной формой демократии, какие до того времени знало человечество. Но из этого положения, в целом верного по отношению к начальному периоду якобинской диктатуры, он делал довольно тенденциозный вывод: поскольку якобинская диктатура не была результатом «обстоятельств», политика террора - нормальная форма функционирования любой действительно демократической власти.