История любовных побед от Античности до наших дней

Если любовь упорна и не очищена божественным светом, ей суждено вступить на тот путь нисхождения, который мы прочертили ранее. Тому порукой, к примеру, следующая история, как утверждают, не вымышленная, а якобы случившаяся в 1504 году. Некая дама, будучи замужем за слишком уж престарелым сеньором, влюбилась в дворянина, обитавшего по соседству. Она принялась его «завлекать взглядами и сладострастными позами» — издали, само собой. Когда он это заметил, она начала «пожирать его глазами, наводя на любовные помыслы». Автор уточняет, что «в ту пору они не имели друг от друга иного удовлетворения, кроме расчетов на будущее». Потом начались мимолетные встречи. Жесты влюбленных стали определеннее — теперь стало возможно обнять, поцеловать, положить руку на грудь и «производить тому подобные маленькие приготовления к любви, да так накоротке, как это позволительно только между супругами». Тем не менее они еще, по-видимому, не дошли до коитуса, поскольку мужу, когда он обнаружил их интрижку, пришлось обеспечить им возможность провести ночь наедине, дабы застать их на месте преступления. В этот момент, как подчеркивает автор, они «осознали, что достигли вершины блаженства».

Существует, впрочем, и такая любовь, которая даже возвышеннее той, что рождается очарованным созерцанием. В Средние века верили в ощущения высшего порядка, наиболее чистые, ибо они отрешены от материального. Любить разумом благороднее, чем позволить красоте очаровать тебя. При всей важности последней она в куртуазном романе неизменно уступает обаянию мудрости, которой принадлежит роль главенствующего критерия в выборе обожаемого предмета. Для мужчины же таким критерием является доблесть, бранная слава — это она должна прельщать женщину. В «Романе о Розе», где бог Амур расщедрился на целую лекцию об искусстве любви, он перво-наперво советует мужчине совершать великие дела и проявлять великодушие, дабы молва об этом достигла ушей той, чьей любви он взыскует.

Для мужчины же похвальна привязанность скорее к добродетели своей дамы, нежели к ее красоте. Достигнув предельной высоты помыслов, он мог воспылать любовью, ни разу не увидев женщины, плениться ее репутацией понаслышке — тогда, по крайней мере, у него была уверенность, что никакие притязания со стороны органов чувств не замутят его любви. Такая «любовь издали» — старинная тема, пришедшая из испано-арабской поэзии в провансальскую еще во времена первого трубадура, Гильо-ма IX Аквитанского. Однако тот, кто дал ему имя и дворянские грамоты, — Джауфре Рюдель, принц Блейский, влюбленный в графиню Триполитанскую «по причине ее доброй славы, что дошла до него через пилигримов, возвращавшихся из Антиохии». Согласно его полулегендарной истории, он сложил множество песен в ее честь, а потом отправился в паломничество, чтобы посмотреть на свою даму.

Добравшись до Триполи, он заболел и слег на постоялом дворе, где его приютили как умирающего. Когда графиня узнала об этом, она поспешила к его изголовью. В объятиях той, кого он ни на миг не переставал любить, Джауфре испустил дух, возблагодарив Создателя, позволившего ему взглянуть на нее хоть раз. Шесть поэм, оставшихся после него, вызвали значительный отклик: В них увидели восторг небесной любви, не ищущей иного воздаяния, кроме восхождения к высотам любви божественной через отречение от плотской страсти, а то и экстаз любви мистической, обращенной к духу, что пребывает на небесах.

Чтобы соблюсти благородную соразмерность в добродетели, графиня Триполитанская после его кончины удалилась в монастырь.

Эта форма дистанционного обольщения весьма популярна в средневековой литературе. Король Марк пленяется Изольдой исключительно по рассказу Тристана, примерно так же происходит с Рембо д’Оранжем (или Оранским; на старопровансальском его имя звучало как Рэмбаут д’Ауренга) и графиней де Ургель. Редко встретишь тогдашний роман, где хотя бы один, пусть второстепенный персонаж не последовал бы этой моде. Разумеется, можно привести чувственную любовь к высотам разума, пленившись созерцанием красоты, довести свое обожание до самой чистой формы. Это — то чувство, которое Данте испытывает к Беатриче: эманация божественного милосердия, позволяющего ему войти в рай. И о том же теоретизирует Марсилио Фичино, согласно которому идеальной является лишь та красота, что воспета Платоном, а прелесть телесная — лишь ее отражение.