История любовных побед от Античности до наших дней

Брак в хорошем обществе принимали всерьез, видя в нем более чем когда-либо пожизненное обязательство, касающееся всей семьи. Будущей супруге полагалось быть респектабельной, девственной и неопытной, чего не скажешь о женихе — в силу «двойных стандартов», отказывающих одной в том, что позволялось другому. Перед женщиной вставал непростой вопрос: как ей надлежит отвечать на мольбы влюбленного? Любопытный пример дает нам переписка преподавателя греческой словестности Дени Ламбена. Еще до того, как стал гуманистом, другом Плеяды и королевским чтецом, этот сын слесаря состоял на службе у кардинала Турнона. Хотя за ним числился приход, с которого он и кормился, у Ламбена случались приключения, характерные для его лет, и он не исключал для себя возможности брака, хотя это и лишило бы его сана. В 1554 году, когда ему было 35 лет, он влюбился в Симону Ришар, кастеляншу из Блуа, вдову возраста «цветущего и пышно зеленеющего». Но располагать собой Дени не мог, его служба этого не допускала. Поэтому он попросил ее держать их роман в тайне. Сам же он сохранил черновики своих посланий к ней, но в переводе на греческий или латынь, чтобы люди кардинала, если обнаружат, приняли их за официальную переписку. Переводил он и те письма, что получал от нее, оригиналы же потом уничтожал. В качестве дополнительной предосторожности любовники изобрели еще одну уловку: Дени писал от имени воображаемого сына Симоны, якобы служа ему лишь посредником, а Симона изливала свои чувства под видом воображаемой подружки этого фиктивного сына. Это придает их письмам волнующую напряженность, чувства, выраженные в них, кажутся особенно сильными по контрасту с нейтральным тоном формулировок.

Поначалу отношения пары молодых людей невысокого звания (хотя один из них и старается подняться по общественной лестнице повыше) отмечены двойным стандартом, который здесь напрашивается. Симона, прибегнув к посредничеству некоего ювелира, сама делает первый шаг, передав привет парню, которого, надо полагать, она повстречала в лавке. Он благодарит ее краткой записочкой, в ответ же получает две рубахи и длинное послание, «исполненное любви и нежности».

Влюбленная сознает, что нарушает установленные правила. Женщина, делая мужчине откровенные авансы, поступает наперекор стыдливости, подобающей ее полу. Есть опасность, что ее примут за особу легкого поведения или девицу, падкую на интрижки. Ламбен успокаивает ее: все в порядке, это он влюбился первым, ей незачем краснеть за ту любовь, которой она его одарила, ведь он дал к тому вполне явный повод. Таким образом косвенно подтверждается, что осмелиться на любовное признание первой для женщины неприлично, мужские прерогативы в области обольщения нерушимы. Получается, что мужчина, соблазненный женщиной, утрачивает свое превосходство.

Симона была права, когда опасалась дурных истолкований своей инициативы. Вскоре Ламбен, наперекор своим галантным опровержениям, начинает вести себя, как грубиян. Похоже, он возомнил, что рыбка уже на крючке. Он позволяет себе пылкое послание, проникнутое воспаленной чувственностью. «Ах! Как бы я хотел, чтобы та, которая прислала это письмо, была бы здесь, на том самом месте, где оно сейчас находится», — пишет он, лежа в постели. И без обиняков просит у нее «того, в чем подруга обычно не отказывает своему милому». Надо соблюдать осторожность, но он рассчитывает на нее, ведь она женщина, стало быть, интриги ее стихия, ей ничего не стоит придумать средство увидеться с ним, не возбуждая людских толков. «Будь я женщиной, уж я бы на вашем месте измыслил, каким путем и манером угодить и с приятностью услужить своему другу, составив в то же время и свое счастье». Следующее письмо еще бесцеремоннее: «Любовник, который не обладает возлюбленной, не полноценный любовник»; «Если моя душа вам дорога, вам надобно принимать в расчет равным образом и тело».

Что же произошло? Столкнувшись с женщиной, которая не скрыла своих чувств, с вдовой, по отношению к которой его как соблазнителя обвинять не в чем, Ламбен пытается «закинуть ноги на стол». Он ищет легкого приключения и, по-видимому, убежден, что для Симоны все обстоит так же. Если она позволила себе вступить на такую дорожку, она станет для него временной любовницей, но никоим образом не супругой. Однако она желает совсем другого, и ей пальца в рот не клади. Она ставит его на место со всей энергией разъяренной невинности. Смысл и язык этих посланий она находит «развязными, непристойными, возмутительными!». Он такой же, как все мужчины, они вечно «стремятся совратить женщин порочными речами». Держать свою любовь в секрете из страха перед общественным мнением — им того только и надо. Но страшиться подобает прежде всего суда Божия!