История моей жизни. Открывая мир движениями пальцев

Когда мне было 14 лет, я впервые встретила мистера Клеменса в доме супругов Хаттон в Нью-Йорке, где мы гостили. В тот день к ним в гости зашли несколько знаменитостей, и мистер Клеменс был среди них. Пожав его руку, я сразу почувствовала, что он станет моим другом. Его забавные истории, которые я читала по его губам, заставляли меня смеяться и чувствовать себя необычайно счастливой. Я могла забыть многие детали, но никогда не забуду его нежность.

Мистер Клеменс быстро понял, что для меня значит быть слепой и не иметь возможности конкурировать со зрячими. Как сложно понимать некоторые вещи, которые другие схватывают на лету. Он никогда не заставлял меня чувствовать себя неловко, не жалел меня за мою слепоту. Напротив, он окружил мою темницу романтикой и приключениями, заставляя меня чувствовать себя счастливой и значимой. Когда кто-то выразил сочувствие по поводу моей слепоты и заявил, что, должно быть, уныло так жить, мистер Клеменс отреагировал с присущим ему остроумием: «Вы чертовски неправы. Слепота – дело увлекательное. Если не верите, спустите темной ночью во время пожара ноги с другой стороны кровати и попытайтесь найти дверь».

В следующий раз я встретила мистера Клеменса в новом доме Хаттонов в Принстоне, где мы гостили во время каникул. Там мы провели много счастливых часов.

Однажды вечером он читал лекцию о ситуации на Филиппинах перед избранной аудиторией, включая президента Вудро Вильсона. Мистер Клеменс говорил о трагедии, когда шесть сотен туземцев загнали в кратер вулкана, как в ловушку, и убили там по приказу генерала Леонарда Вуда. После этого он рассказал о пленении патриота Агинальдо полковником Фанстоном, который переодел своих военных мародеров в мундиры противника и заставил притвориться друзьями офицеров Агинальдо. Его слова были полны презрения и насмешек по отношению к этим событиям. Только те, кто слышал его, могут представить себе силу и страсть его слов. Мистер Клеменс всегда боролся с несправедливостью, будь то в отношениях между людьми, в политике, войнах или зверствах против туземцев Филиппин, Конго и Панамы. Его взгляды на общественные проблемы совпадали с моими, и это мне нравилось.

Мистер Клеменс называл себя циником, но при этом никогда не был равнодушен к проявлениям жестокости, несправедливости и злобы. Он часто говорил мне: «Хелен, мир наполнен глазами, которые не видят, пустыми и бездушными, покрытыми пылью». Его гнев возникал, когда он видел, как люди мирятся со злом, которое можно искоренить. Иногда казалось, что он стреляет из пушек всей небесной артиллерии по воробьям, но и тогда его блестящие речи доставляли настоящее удовольствие. Даже защищая ошибочные идеи, он делал это с такой ясностью и убедительностью, что ты начинал невольно соглашаться с ним, хотя бы в то мгновение. Ведь хорошо сформулированная мысль способна убедить почти любого.

Мистер Клеменс интересовался всем, что касалось меня: моими друзьями, маленькими приключениями, о которых я писала. Я ценила его за понимание важности работы моей учительницы. Среди всех, кто писал обо мне, он был, пожалуй, единственным, кто по-настоящему осознавал роль мисс Салливан в моей жизни, отмечая ее «талант, проницательность, мудрость, силу воли и литературные способности».

Он часто с теплотой вспоминал свою покойную жену, миссис Клеменс, и выражал сожаление, что я ее не знала.

«Иногда мне бывает очень одиноко, когда после ухода гостей я остаюсь один у камина, – говорил он. – Мои мысли уносятся в прошлое. Я вспоминаю Ливи, и воспоминания о тихих вечерах вдвоем падают, как маленькие звезды, в тишь настоящего. Все когда-нибудь разрушается и ломается. Так произошло и в тот день, когда умерла Ливи».

Мистер Клеменс с особой нежностью повторял строки, которые он высек на ее надгробии:

Солнце ласковое Юга,Здесь нежнее грей;Теплый легкий ветер Юга,Бережнее вей;Тише зеленей над нею,Луговой травы покров;Добрых снов, моя подруга,Доброй ночи, добрых снов.

Через год после ее смерти он сказал мне:

– Это был самый печальный год в моей жизни. Если бы не работа, которая дарит забвение, моя жизнь была бы невыносима.

– Но, мистер Клеменс, вас прославляет весь мир! Ваше имя стоит в одном ряду с величайшими писателями. Бернард Шоу сравнивает вас с Вольтером, а Киплинг называет американским Сервантесом! – воскликнула я.

– Ах, Хелен, ваши речи сладки, но вы не понимаете, что я всю жизнь лишь развлекал людей. Я утонул в их смехе.