История одиночества

Ларкин был одновременно проницателен и принципиально несправедлив в своем вердикте. Возродившаяся было привлекательность традиционного религиозного сообщества изжила себя. Какие бы планы ни имела католическая церковь в отношении дальнейшего возрождения закрытых институтов – в Британии или вообще в мире, – ее репутация была подорвана серией сексуальных скандалов, всплывших в начале XXI века и связанных с разоблачением поведения ее представителей в 1960–1970-х годах. Выяснилось, что секретность, на которую претендовали монастыри и их солидная воспитательная деятельность, была самым роковым образом подвержена злоупотреблениям[940]. Как мы видели, викторианские критики новых монастырей тщетно настаивали, что деятельность последних должна подвергаться такому же режиму инспектирования, как школы, тюрьмы и приюты[941]. Лишь во втором десятилетии нашего века появились признаки того, что церковные иерархи начинают реагировать на моральную катастрофу, соглашаясь с необходимостью внешнего контроля за поведением безбрачных монахов. Шарм мёртоновской драмы одиночества, напряженно переживаемой за высокими стенами, был безвозвратно утрачен.

В то же время утверждение Ларкина, что отныне всякая добродетель социальна, было несостоятельным. Уход в некую форму духовного одиночества имел определенную притягательность, которая с последней четверти XX века расширялась и диверсифицировалась. Миллионы людей, когда-то читавшие о монашеской жизни, теперь отправлялись на поиски собственных ее версий, хотя бы даже на перекрестках своей непрекращающейся светской жизни. Чего не было в новом спиритуализме, так это структур управления, тех самых, в которых разочаровался Мёртон. Одиночество становилось все более оторванным от власти. Вместе с тем путь к одинокому общению больше не рассматривался как неизбежно однонаправленный и необратимый. Отныне процветало множество форм уединения с разными уровнями трансцендентных верований, а границы между индивидуальной и общинной практиками сильно варьировались.

В традиционных церквях признаки изменения спроса проявились в контрастном опыте религиозных зданий. Посещаемость воскресных служб по соседству продолжала снижаться, а количество посещений храмов, наоборот, возросло[942]. Притягательным, как оказалось, было сочетание огромного пространства, внутри которого размышление могло расширяться за пределы непосредственного момента, и относительной анонимности отдельного верующего. Быть наедине со своими мыслями и Богом легче в соборе, чем в маленьком местном здании[943]. В иных случаях церкви были не всегда благожелательны к бессловесным разговорам с превосходящими духовными сущностями. Пятидесятнические пробуждения были, по сути, шумной коллективной деятельностью, тесно связанной с текстуальным авторитетом Евангелий. Изнутри же устоявшейся религии тем временем наиболее творческим ответом на меняющиеся требования к уединенному общению было продолжение того пути, который начал исследовать Мёртон.

«Схимник в суровом одеянье», упомянутый Ларкином, был маргинальной фигурой в христианской практике со времен Средневековья. Однако в восточных религиях существовала гораздо более сильная традиция скитания праведников, с которой западное христианство рассталось в первом тысячелетии. В экспедиции на Эверест в 1924 году был показательный момент, когда альпинисты, направлявшиеся в базовый лагерь, повстречались с тибетскими монахами, жившими в одиноких кельях в сельской местности. За этим последовала комедия взаимного непонимания: отшельники не могли понять, зачем кому-то понадобилось рисковать жизнью ради нечестивой и бессмысленной задачи взобраться на вершину, а альпинистов озадачил дискомфорт изолированной жизни монахов[944]. Однако позднее на Западе формируется новый взгляд на ценность индивидуализированного, демократично практикуемого духовного созерцания. Возник более сочувственный интерес к буддийским отшельническим практикам, в том числе к карьере англичанки Тензин Палмо, в миру – Дайан Перри из Хартфордшира, которая с 1976 года провела двенадцать лет в маленькой пещере высоко в индийских Гималаях. Здесь, пишет ее биограф,

усевшись, как орел, на вершине мира, она точно не будет потревожена шумом и суетой человеческих сношений. Она обретет абсолютную тишину, которой жаждала. Тишину, столь необходимую для ее внутреннего поиска, ибо, как и все медитирующие, она знала, что лишь в глубине тишины можно услышать голос Абсолюта[945].