История отравлений власть и яды от античности до наших дней

Какие средства использовали идеологи, говорившие о политических отравлениях, и какие цели они преследовали? Становление принципата с его склонностью к тирании порождало оппозицию, возникавшую вместе с ним, а позже ставшую реакцией на злоупотребления режима. Писавшие об этом авторы могли быть свидетелями событий, а могли черпать свидетельства из весьма пристрастных источников, которыми мы сегодня не располагаем. Тема отравления входила в набор аргументов всех этих писателей. Как Тацит, так и Иосиф Флавий утверждали, что сочинения о Тиберии, Калигуле, Клавдии и Нероне недостоверны. На тех из них, что были написаны при жизни императоров, лежит отпечаток страха или лести, на тех, что написаны после их смерти, — отпечаток ненависти. Рассказывая о правлении Тиберия, Тацит и сам, наверное, пользовался памфлетами, весьма недружелюбно настроенными к наследнику Августа. Произведения вроде Exitus illustrium virorum, в котором назидательно рассказывалось о конце жертв императорской тирании, должны были послужить материалом последующим историкам.

Однако выбор позиции историка выражался также в его повествовательных приемах. Сегодня мы хорошо знаем, как сконструирован рассказ Светония в «Жизни двенадцати цезарей»: так, чтобы выстроить искусственную «истину». Говоря об отравлениях, этот историк, как и другие, манипулировал фактами, ловко их переставляя. Некоторые сюжеты изложены по известным трафаретам и потому вряд ли соответствуют действительному развитию событий. Именно так автор писал, например, о содействии врачей преступлениям Нерона.

Образцовый рассказ об отравлении никак не мог обойтись без предательства врача. Обстоятельства гибели Клавдия и Бритаиника оказались слишком похожими, чтобы быть аутентичными. Когда речь заходила о яде, и у Светония, и у Тацита тенденция литературности одерживала верх над тенденцией историчности. Оба автора детально живописали агонию и кончину отравленных, заботились о драматизации и об эффектности сцен в ущерб фактической и хронологической точности. Притом очень частово всех этих повествованиях обнаруживаются сильные коннотации, например, смерть Бритаиника и смерть его сестры, жертв Нерона, напоминают распри Атридов. Понемногу инсинуации, подозрения, гипотезы превращались в утверждения, а слухи, которые так часто подхватывал Светоний, оборачивались провереиными фактами, что ставит под сомнение достоверность сообщения. В голове читателя незаметно оформляется нужная автору идея. Вот момент, когда Нерон шутит о грибах, этой пище богов, благодаря которым его предшественник достиг сонма богов. Именно здесь Светоний переводит предположение о причастности Нерона к смерти Клавдия в утверждение. А дальше следует чреда черных преступлений Нерона, завершаемых жутким отравлением Бурра.

Подобное устройство рассказа существенным образом искажало его предмет. Очевидно, что, несмотря науверения авторов в своей беспристрастности, они ставили перед собой вполне определенную цель. Эти историки состояли на службе, и: их ловко составленные обвинения в отравлении призваны были очернить предыдущие династии.

Обличение императоров 1 в. началось до эпохи Антонинов. Сразу после смерти Нерона, а позже — Домициана историки и писатели принялись разоблачать ушедшего тирана и восхвалять нового монарха, предостерегая его от ошибок предшественника. Плиний Старший, который выражал, как считается, интересы Флавиев, видел в Калигуле и Нероне отвратительное бедствие. Писатель много раз упоминал имя Нерона в «Естественной истории» и ни разу не сказал о нем хорошо. Плиний приписывал этому императору больше отравлений, чем писавшие несколько десятилетий спустя Тацит и Светоний, и изображал его воплощением восточного тирана.