История Полоцка и Северо-Западной Руси

Здесь приведены в пример только некоторые обряды и обычаи, сходные или одинаковые у литовцев и русских, на деле же их сохранилось гораздо более, несмотря на то что тот и другой народ в продолжение своей истории подвергался многим сторонним влияниям. Из сего можно заключить, что в древнее время, когда посторонних влияний еще не было, или они были еще слабы, особенно до государственного соединения Литвы с Польшею и до введения латинства, сходство в образе жизни в нравах и обычаях литовцев и пришедших к ним новгородских колонистов – полочан было еще сильнее, так что они более или менее жили одною жизнью. А судя по тому, что полочане и литва имели различное происхождение и находились не на одинаковой степени развития, мы волей-неволей должны прийти к тому заключению, согласному со смыслом целой истории здешнего края, что полочане и литва еще в доисторические времена уже находились в таких отношениях друг к другу, что составляли как бы один народ; что литва в образе народной жизни развивалась под влиянием полочан и, во всяком случае, находилась не во враждебных отношениях к Полоцку и что колоти полочан мирно распространялись по литовской земле и разносили русскую цивилизацию по литовским селениям. Ибо ежели бы не было таких мирных и как бы родственных отношений между этими двумя народами, то, естественно, не могло бы развиться у них такого сходства в образе жизни, в нравах и обычаях, и это сходство не сохранилось бы до настоящего времени, несмотря на сильное постороннее влияние начиная с XV века и особенно несмотря на введение латинства, этого страшного разъедающего начала, в продолжение с лишком 400 лет царившего в здешнем краю и оставившего в народе по себе память как о нечистой силе. Как прямо поется в одной здешней народной песне:

Понайшла нечиста сила,Русску веру поглупила:Батьки в церкви не служили,А ксёндзы и мшу вопили.

Древний польский историк летописец Длугош очень верно говорит, что тесная связь и смешение литвы с русью произвели то, что литва большею частью потеряла свой прежний характер и едва не изменилась совершенно, т. е. едва не обрусела. А литовский летописец Быховец, как уже было сказано выше, Литовскую землю на юг от Вилии прямо называет Русской землей; следовательно, тамошние литвины настолько уже слились с русскими людьми и обрусели, что самими же литовцами – их родичами, жившими на север от Вилии, – уже назывались не литовцами, а русью.

Первобытный образ жизни литовцев в глубине их лесов и болот, еще не разложенный влиянием полоцких колоний, по известиям, почерпнутым, впрочем, не из русских летописей, описывается так. Литовцы в своих непроходимых лесах и пущах жили совершенными дикарями, не имели ни городов, ни селений, держались отдельно друг от друга в диких трущобах, трудно доступных и даже недоступных для посторонних, где на лето строили себе шалаши из прутьев или хвороста, а на зиму запасали землянки, расположенные на спусках гор или на крутых берегах рек, речек и озер, где повыше, и там вырывали себе ямы, в которых в продолжение зимы постоянно поддерживали огонь для защиты от холода, а равным образом и для приготовления пищи. Более зажиточные и многолюдный семейства, в которых было по нескольку братьев или сыновей, уже женатых, строили из бревен и постоянные дома на зиму и на лето, саженей по 10 и по 15 в длину и саженей по 5 и по 6 в ширину; дома эти, или, скорее, загоны, назывались нумаи, или нумы, они крылись еловою корою или соломою, имели по одному и редко по два окна, дверей в нумаи всегда было по две: одна малая, для людей, и другая большая, для загона скота, который на зиму также загонялся в нумаи и жил вместе со своими хозяевами. Над дверями прорубались малые отверстия для пропуску дыма, которые, когда пройдет дым, затыкались; в средине нумаи выкапывалась яма около аршина в глубину и около сажени в поперечнике; края этой ямы обкладывались камнем, чтобы можно было сидеть, и посередине разводился огонь; у стен в холодное время ставили скот, а в больших нумах складывали и хлеб.