История русской риторики. Хрестоматия

Надобно очень различать кафедру философскую от кафедры церковной: с одной говорят уму, с другой сердцу. Но говорить уму и говорить сердцу суть два случая очень между собою различные, различные по выбору самого предмета и по образу его представления. По выбору предмета: вы говорите о союзе души с телом; вы изъясняете мнения философов; весите причины и сомнения; решите и доказываете, наконец убеждаете. Но какие страсти вы здесь будете возбуждать, какие поставите изображения, какие черты чувствия? Ваши примеры облегчат воображение, но воспалят ли его? Ваши подобия сделают вещь яснее, но оденут ли они слово ваше во всю его пышность, дадут ли ему все его великолепие? Ваш слог будет текуч и ясен, но где возьмете вы сию стремительность, увлекающую за вами все внимание ваших слушателей, сей вихрь уносящий их против воли? Наконец, вы просветите ум, но что скажете вы сердцу? Таким‑то образом природа самого предмета часто запрещает нам совокуплять сии два рода красноречия.

Различный образ взирать на вещи постановляет второе межу ними различие. Вы говорите о вечности: говоря как философ, вы будите дробить ее понятия, отсекая двоемыслие, установлять истинный ее смысл, сражаться с противомыслящими, утверждать свое мнение; вы дадите воображению чрез подобия и примеры, сколько можно, способ понять тонкость его; вы успеете и сделаете прекрасное, собственно так называемое рассуждение. И вот что дает вам метафизическая сторона вечности. Но вы обратитесь на нравственную и будете говорите как оратор-философ. Вы отнесете ее к человеку; вы найдете в ней великие понятия о нашем предустановлении; вы составите его картину, покажете ее несчастному, вы прольете в душу его утешение, ибо скажете: «ты будешь счастлив, – вот твоя судьба»; вы покажете беззаконному и впустите в него сто фурий, ибо скажете: «трепещи, – вот предел твоих злодеяний!» Таким‑то образом вы пройдете к сердцу, тронете начальную его пружину, и страсти примут свой ход: вы сделаете, собственно так называемое слово.

Самая даже нравственная сторона предмета может быть различна. – Я после предложу на сие пример. Сии два рода красноречия часто входят и часто не могут входить один в другой; часто мы проходим к сердцу через ум, а к уму через сердце. Это правда, говорить уму можно без посредства сердца, и есть случаи, в коих бы сие посредство было бы даже нелепо. Но самый трогательный предмет не может почти дать столько страстного, чтобы получить все действие от одного его, без посредства ума. Дело состоит в том, чтобы определить, которая их сих двух частей должна владычествовать в церковном слове?

Христианское учение можно разделить на два рода: на догматическое и нравственное. К первому относятся все истины Откровения, превышающие наш ум. Таковы суть: зачатие от Девы Бога, Его воплощение, Его Воскресение и пр. Сочинить проповедь о каком‑нибудь догмате есть собрать места Священного Писания, его утверждающие. Ибо что другое здесь можно сказать, как не доказать Писание Писанием? разум не смеет сюда внесть святотатственного своего светильника. Но свесть сии места, собственно говоря, есть дело катехизиса, а не проповеди, а еще менее того дело красноречия. Под нравственным Христианским учением я разумею сии истины очищенной нравственности, которые проповедовал сошедший во Иудею вселенной Бог. Сии нравственные истины суть просты и известны всем. Итак, слушатель приходит в церковь с готовою истинною, но сия истинна в нем мертва‑дело проповедника оживить ее. Слушатель может чувствовать ее, но не чувствует‑дело проповедника заставить чувствовать ее. Ум его уже в ней уверен: требуется только перевесть впечатление с ума его на воображение и сухое понятие перелить в чувствие. К сему надобно разогреть его, раздуть в нем страсти, надобно говорить его сердцу.<… >

Итак, нет почти сомнения, что главный предмет церковного слова, так как и красноречия, есть тронуть сердце, т. е. разрешить истину на чувствие удовольствия и досады. Я говорю: главный, а не единственный; и я немало не остерегаю, чтоб не должно было в нем также говорить и уму. Сие даже бывает и необходимо, ибо часто страсть начинается потрясением ума и оттуда переливается в сердце, яко единственное свое вместилище.

Выбор предмета и образ взирать на него суть два отличительные характера проповеди. В философской речи за предмет приемлется просветить истиною ум; в проповеди – тронуть его сердце. В первой главное дело – доказать; во второй – возбудить страсти. Их сих двух источников различия вытекают все прочие и разливаются на каждую часть речи: на изобретение, на расположение, на доводы, на опровержения, на слог и проч. Разбирая Сореня по всем сим частям, мы будем иметь случай приметить яснее все сии различия.

ВСТУПЛЕНИЕ (EXORDIUM)