История сироты

Поезд замедляется, со скрежетом останавливается. Я сажусь на кровати, выпутываясь из-под руки Петра. Хотя мы уже пересекли границу с Францией, в любой момент у нас на пути может оказаться пограничный пункт контроля. Я подскакиваю в поисках своего удостоверения и других документов. Мы снова начинаем движение, остановка была временной. Я сижу на краю кровати, сердце все еще бешено бьется. Сейчас мы близко к линии, которая раньше отделяла вишистскую Францию от оккупированной. Теперь обе под контролем Рейха, но поезд обязательно будут досматривать. Когда – именно «когда», не «если» – придет охрана, я хочу быть среди других девушек в спальном вагоне, а не здесь, в вагоне Петра, рискуя попасть под более тщательную проверку моей личности и бумаг, мне лучше просто смешаться с толпой.

Я выбираюсь из постели, торопливо одеваюсь на ледяном воздухе. На цыпочках, чтобы не разбудить Петра, я проскальзываю в следующий вагон, где спят девушки, подержанный, потертый, наполненный несвежим запахом, койки в нем расположены по три штуки – одна над другой. Несмотря на тесноту, здесь настоящее постельное белье, а не спальные мешки. Под койками аккуратно стоят ряды маленьких чемоданчиков, по одному на каждую.

Ноа спит на одной из нижних полок, прижимая ребенка к груди, как плюшевую игрушку. Во сне она кажется даже моложе, чем в ту ночь, когда она только попала к нам. «Девочка-подросток», как назвала бы ее моя мать – еще не женщина, но уже не девочка. Я гляжу на то, как она обнимает Тео, и у меня что-то екает внутри. Нас обеих бросили, по-разному изгнали из той жизни, которую мы знали.

Но сейчас не время для сантиментов. Важно лишь то, чтобы она могла выступить так, как нам нужно. Для воздушного гимнаста мало иметь хорошую технику. Гимнаст – это личность, чутье, умение заставить зрителя затаить дыхание, пугаться за наши жизни, как за свою собственную. Но и этого недостаточно. Даже самая красивая женщина не вытянет сезон без истинной физической грации, ловкости и силы, которые подчеркнут ее красоту.

Ноа удивила меня. Я думала, что она бросит все в первый же день и никогда не взлетит. Однако я не брала в расчет ни ее опыт в гимнастике, ни ее упорство. Она усердно работает, сообразительная, способная. И смелая – то, как она спасла Тео от нацистов, подтверждает это лучше всего. Она хороша настолько, насколько это вообще возможно, но все будет зависеть от того, сможет ли она выступать под светом прожекторов перед сотнями людей по два, а то и три раза в день.

Койку, где я должна была спать, заняла другая девушка, поэтому я укладываюсь на узкую часть койки прямо рядом с Ноа. Но не могу заснуть. Вместо сна я прорабатываю движения нашего номера в голове.

Ноа пошевелилась, начала поворачиваться в хорошо отработанном плавном движении, которое не разбудит Тео.

– Мы еще не приехали?

– Уже скоро. Еще пару часов. – Мы лежим рядом, наши тела мягко толкают друг друга в такт поезду.

– Поговори со мной, – говорит она пустым и одиноким голосом.

Я в замешательстве: что она хочет услышать?

– Я родилась в вагоне, в таком же, как этот, – начинаю я. Несмотря на темноту, я чувствую, что она удивлена. – Моя мать перестала выступать и родила меня. – Говорят, она тотчас же не вернулась обратно лишь потому, что мой отец был против.

– Каково это было – расти в цирке? – С Ноа всегда так: вопросы порождают новые бесконечные вопросы. Ей так интересно все узнать, всему научиться.

Я обдумываю ответ. В детстве я ненавидела жизнь в цирке. Я мечтала об обычном детстве, о том, чтобы оставаться на одном месте и иметь настоящий дом. Иметь чуть больше вещей, чем вмещается в небольшой прямоугольный чемодан. Даже на зимовке, в ту пору, когда мне разрешали ходить в школу, я отличалась от других девочек, я была чужая, чудачка.

Когда появился Эрих, у меня появился тот самый выход наружу, о котором я мечтала всю жизнь. Я старалась одеваться определенным образом и оттачивать произношение, чтобы звучать, как другие жены офицеров. Но после того, как мы поселились в Берлине и прожили там достаточно долго, мне стало чего-то не хватать. В квартире было пусто, в ней не было звуков и запахов дома, где мы жили зимой. Мне не хватало шума и восторга от выступлений в туре. Как люди могут всю жизнь прожить на одном месте, как им не надоедает? Я любила Эриха, и через некоторое время мое беспокойство стало исчезать, напоминая шрам, который не был до конца залечен. Но мир, от которого я всегда пыталась сбежать, продолжал преследовать меня. Моя жизнь с Эрихом, как я теперь понимаю, была временной, она была как номер в концертной программе. Когда он закончился, я не проронила ни слезинки. Я просто сменила костюм и стала двигаться дальше.

Впрочем, я не рассказываю Ноа ничего из этого: это не то, что она хочет услышать.

– Однажды, когда я была маленькой, мы выступали для принцессы, – говорю я тогда. – В Австро-Венгрии. Весь шатер был занят ее свитой.