История сироты

– Мы зайдем всего на несколько минут, чтобы скрыться из виду, – уговаривает он.

Деревянная дверь скрипит, когда Люк открывает ее. Он делает шаг вбок, предлагая мне войти первой. Внутри амбара пусто, воздух плотно наполнен запахом подгнившего дерева и влажного сена.

– Как ты нашел это место? – спрашиваю я.

– Оно находится на границе владений моей семьи. Не волнуйся, – добавляет он, увидев мое встревоженное выражение лица. – Никто, кроме меня, сюда больше не ходит.

Он показывает наверх, на чердак.

– Там нас никто не найдет.

Я с сомнением смотрю наверх, внезапно осознавая, что нас здесь только двое, мы далеко от цирка и от любого другого людного места.

– Ну, не знаю…

– Мы же просто общаемся, – говорит он испытывающе. – Что в этом плохого?

Люк забирается наверх на чердак и помогает забраться мне, когда он касается моего запястья, я замечаю, что у него влажные пальцы. Это маленькая прямоугольная комнатка, примерно два на три метра, стены совсем близко расположены к покатым сторонам крыши амбара. Грубые деревянные доски покрыты сеном, которое щекочет мне ноги под юбкой. Люк отодвигает деревянную панель окна, всю в щелях, открывая вид на холмы, ведущие к деревне, разноцветные лоскуты полей, прерываемые мшистыми крышами ферм. В одном из окон блестит свет, но вскоре в нем задвигают плотные шторы, свет гаснет, как свечка. Здесь так тихо и мирно, и природа так девственно чиста, что на миг почти удается забыть о войне.

Люк показывает пальцем на маленький шпиль на горизонте, силуэт которого хорошо виден на фоне заходящего солнца.

– Вон туда я ходил в école[31], – говорит он, и я улыбаюсь, представляя его в детстве. Он прожил здесь, в этой деревне, всю свою жизнь. Со мной было бы так же, если бы все сложилось иначе. Он продолжает: –  У меня две старшие сестры, обе замужем и живут в городах неподалеку. Бабушка и дедушка тоже жили с нами, когда я был ребенком. В нашем доме всегда было столько смеха и шума. – В его голосе слышно, как он тоскует по тем временам, и становится очевидно, что они давно в прошлом.

Он опускает руку под кучу сена и достает наполовину пустую бутылку из темного стекла.

– Немного шабли из погреба моего отца, – говорит он, хитро улыбаясь. Люк передает бутылку мне, и я делаю глоток. Хотя я ничего не понимаю в вине, это явно хорошо выдержанное, вкус у него многогранный, пряный и глубокий.

В углу, где он прятал вино, я замечаю кое-что еще, прикрытое сеном. Поддавшись любопытству, я подбираюсь ближе. Это толстая палитра и набор красок.

– Ты художник, – замечаю я.

Он смеется, обнимая руками колени.

– Громко сказано. Я делаю зарисовки, когда удается добыть бумагу. Рисую, хотя в последнее время совсем мало. Моя мать любила живопись и всегда брала меня с собой в галереи, когда мы ездили на каникулы. Когда-то я мечтал поехать в Париж и учиться в Сорбонне. – Его взгляд оживляется, когда он говорит об искусстве и о детстве.

– Это далеко? Париж, я имею в виду.

Мне неловко за то, что я так плохо знаю географию.

– Сейчас примерно четыре часа на поезде, если со всеми остановками. Я ездил туда с мамой в музеи. Она любила искусство. – Теперь в его голосе печаль.

– Ты все еще живешь с родителями? – спрашиваю я.

– Только с отцом. Мама умерла, когда мне было одиннадцать.

– Прости, – говорю я. Хотя мои родители живы, его утрата как будто перекликается с моей, усиливая боль, которую я с таким усердием хоронила в себе. Я хочу коснуться его руки в знак утешения, но мне кажется, что я недостаточно хорошо его знаю, чтобы так сделать.

– Ты планируешь учиться искусству? – спрашиваю я тогда.

– Кажется, теперь это невозможно. – Он обводит пейзаж длинными узкими пальцами.

– Но ты все еще хочешь этого, – настаиваю я.

– Рисование сейчас так неуместно, легкомысленно, – отвечает он. – Я не знаю, что делать, я просто не хочу сидеть на месте. Папа хочет, чтобы я пошел в ЛФВ, но я не хочу сражаться на стороне немцев. Он говорит, что будет нехорошо, если сын мэра не вступит в легион, до последнего времени мне удавалось оттягивать это. Я бы сбежал, но не хочу оставлять папу одного.

– Должен быть какой-то другой способ, – предлагаю я, хотя не уверена, что сама в это верю.

– Это все чертова война, – говорит он, и его голос дрожит от злости. Я удивлена, услышав, как он выругался. – Все перевернулось с ног на голову. – Он отворачивается. – То, что произошло на представлении, с тем мужчиной и девочкой – это уже не в первый раз. В Тьере были еврейские семьи, которые жили здесь сколько я себя помню. Они жили на восточной стороне города, сразу за рынком. Один из них, мальчик по имени Марсель, был моим другом в école.

– Твой отец… Это он приказывает полиции совершать облавы? – спрашиваю я.

– Нет! – резко говорит он, но потом быстро приходит в себя. – Мой отец следует приказам. Ему приходится делать вид, что он поддерживает правительство, чтобы защитить город.

– И защитить себя, – бросаю я, не в силах сдержаться. – Как ты это терпишь?