История Советского Союза. 1917-1991

Результаты завинчивания гаек были разрушительны. В то время острой нехватки продуктов питания, сельское хозяйство по своей продуктивности лишь едва покрыло уровень военных лет. В 1946 г. на Украине разразилась засуха, но государственные планы заготовок не были ни на йоту снижены. Как и в 1933 г., государство отняло у крестьян все запасы. Как и тогда, по мере необходимости применялась сила. Один председатель колхоза писал тогда Хрущеву, бывшему первым секретарем Украинской коммунистической партии: “Мы сдали государству нашу норму. Но мы отдали все. У нас самих ничего не осталось. Мы уверены, что партия и государство не забудут о нас и пришлют нам помощь”. Увы, надежды его были тщетны: крестьянам предоставили возможность умирать с голода. В деревнях отмечались случаи людоедства, но, разумеется, не в печати, которая держала голод в секрете и рассказывала сказки о счастливой жизни колхозников, в изобилии имеющих молочных поросят и красное вино. Когда Хрущев, одолеваемый дурными предчувствиями, все же решился доложить Сталину о реальном положении дел, тот грубо отказал в помощи и начал высмеивать Хрущева: “Ты легковер! Они тебя обманывают! Они понимают, что разбудят твои сентименты, потому и сообщают о таких вещах”. Вследствие этого Хрущева на время сменил более жесткий Каганович.

Зерновое сельское хозяйство очень медленно выбиралось из той пропасти, в которой оказалось в послевоенные годы. Даже в относительно благоприятном 1952 г. оно все еще не достигло уровня производства 1940 г., а продуктивность одного гектара была ниже, чем в 1913 г. Потому похвальба Маленкова о том, что страна решила зерновую проблему, прозвучавшая на состоявшемся в том году XIX съезде, не имела под собой никаких реальных оснований. В других сферах сельскохозяйственного производства положение было еще хуже. Даже в 1953 г. в Советском Союзе скота имелось меньше, чем в 1916-м, а население, которое нужно было кормить, выросло с тех пор на 30–40 млн. человек, при этом процент городского населения значительно вырос. Молоко и молочные продукты были доступны только в крупных городах, снабжавшихся лучше, да и то с перебоями. Продукция приусадебных участков, вопреки официальным запретам, стала основной поддержкой и для горожан, и для реального дохода крестьянства. В 1952 г. на таких участках, занимавших 1–2% земель, производилась едва ли не половина овощей, больше двух третей мяса, молока и картофеля и около девяти десятых яиц.

И на частных, и на коллективных землях основную рабочую силу составляли женщины. Многие уцелевшие на войне мужчины, сохранившие работоспособность, сделали все для того, чтобы не возвращаться обратно в деревни, ведущие нищенское и безнадежное существование. От чего они бежали, видно на примере статистики доходов колхозов. Один трудодень приносил колхознику один рубль или меньше — это меньше одной тридцатой стоимости килограмма черного хлеба или ста граммов сахара на рынке тех лет. Алек Ноув подсчитал, что среднему колхознику надо было работать год, чтобы он смог купить самый дешевый костюм.

Подавленное состояние духа и политические взгляды, явившиеся следствием этой нищеты, прекрасно описаны Федором Абрамовым в его романе, посвященном жизни отдаленных северных деревень. Там рассказывается, как в 1951-м секретарь райкома приехал навестить председателя колхоза и его жену, которая практически управляла колхозом, пока муж был на[21] фронте. Она жалуется, что вот уже шесть лет прошло после войны, но люди по-прежнему голодают, а государство по-прежнему требует все больше и больше. Тогда секретарь райкома упрекает председателя в том, что тот “плохой хозяин”, на что председатель дает ему следующую отповедь:

“Я хозяин? Ну-ну! Видал ты такого хозяина, который за одиннадцать копеек валенки продает, а они ему, эти валенки, обошлись в рубль двадцать? А у меня молоко забирают — так, за одиннадцать копеек, а мне оно стоит все два рубля.

— А кто у тебя забирает-то? Государство?

Ты меня на слове не имай! — Лукашин рывком вскинул голову. — Ну и государство! Ленин после той, гражданской, войны как сказал? Надо, говорит, правильные отношения с деревней установить, не забирать у крестьянина все подряд… К примеру меня взять… хозяина… Я ведь только и знаю, что кнутом размахиваю. Потому что, кроме кнута и глотки, у меня ничего нет. А надо бы овсецом, овсецом лошадку подгонять…”

Секретарю райкома не оставалось ничего другого, как только согласиться с председателем. Потом оба решили, что было бы лучше, если бы оба они забыли об этом разговоре. И хотя говорились такие вещи шепотом, были среди партийных работников и сельских начальников такие, кто ждал перемен и готов был с радостью приветствовать того, кто смог бы эти перемены начать.