История Советского Союза. 1917-1991

Но осенью, когда уборочная страда уже закончилась, кампания началась снова. На сей раз она велась более продуманно и планомерно. В целом все сходились во мнении, что основной моделью колхоза должна быть артель, допускавшая, чтобы каждое крестьянское хозяйство владело небольшим приусадебным участком, коровой и птицей. Принудительные меры тем не менее никак не ограничивались. К лету 1931 г. уже больше половины крестьянских хозяйств снова входили в колхозы, а к лету 1936 г. эта цифра достигла 90%.

Первые плоды коллективизации были губительны. Действительно, урожайность зерновых понизилась лишь весьма незначительно (ожидалось, однако, что она возрастет вдвое). Но весьма значительно выросли государственные заготовки, отнимавшие у сельских жителей даже тот ненадежный доход, который они имели раньше. Советский исследователь приводит такие цифры (в млн. тонн):

(Урожай зерновых … Валовый сбор … Государственные. заготовки)

1928 … 73,3 … 10,8

1929 … 71,7 … 16,1

1930 … 83,5 … 22,1

1931 … 69,5 … 22,8

1932 … 69,9 … 18,8

1933 … 68,4 … 23,3

1934 … 67,6 … 26,1

1935 … 75,0 … 29,6

С мясными и молочными продуктами дело обстояло куда хуже. Поголовье скота упало с 70,5 млн. в 1928 г. до 38,4 в 1933 г.; свиней с 26 млн. до 12 млн.; овец и коз со 146,7 млн. до 50,2 млн. Страна не смогла преодолеть последствия этого бедствия до середины 1950-х гг. и потому два последующих десятилетия испытывала жестокую нехватку мяса и молока.

Поскольку теперь государственные заготовки отнимали значительно большую, чем раньше, часть урожая, армия и города теперь снабжались продовольствием, но не в изобилии. На самом деле продолжался и рост экспорта зерна, достигший самого высокого уровня в 1931 г., и он не был прекращен даже в тех чрезвычайных обстоятельствах. Но в деревне начался голод, еще более сильный, чем в 1921–22 гг. Судя по смоленским архивам, в западном регионе все зерно было предназначено для государственных заготовок, даже оставленное на семена. Военизированные “тройки”, сформированные из представителей советов, партии и ГПУ, были отправлены в деревни. Специальные контролеры следили за перевозкой, помолом, выпечкой и продажей хлеба.;

Когда Кравченко приехал в одну деревню в Днепропетровской области, его поразила стоявшая там мертвая тишина. “Были! съедены все собаки”, — свидетельствует он. “Мы съели все, до чего только доходили руки, — кошек, собак, полевых мышей, птиц. Когда рассветет, вы увидите, что с деревьев ободрана кора, потому что ее тоже съели”. Подобное творилось повсеместно, и в особенности в плодородных областях, где выращивали пшеницу. Этот голод был устроен государством ради того, чтобы снабдить продовольствием города и армию. Потому-то, в отличие от 1921 г., и держало государство этот голод в секрете как от зарубежной прессы, так — по возможности — и от своего собственного народа в городах. На дорогах были выставлены специальные заграждения — они не давали крестьянам возможность проникать в большие города и там выпрашивать хлеб. Один американский рабочий видел в Самаре старуху и двоих детей, которые смогли пробраться в город. Они умирали прямо на улице. Солдат Красной Армии начал спроваживать его со словами: “Эти люди не хотят работать. Это кулаки. Это враги Советского Союза”.

Но официальные уполномоченные партии, ГПУ и Народного комиссариата земледелия не разделяли тягот жизни в деревне. Как правило, они жили в конфискованных у кулаков домах и получали специальные продовольственные пайки. Кравченко описывает их как “отдельную касту, живущую замкнутой кликой, поддерживающую друг друга и связанную между собой в своем противостоянии обществу”.

Эти люди находились под чудовищным бременем. С одной стороны, государственные заготовительные организации постоянно требовали все больше и больше зерна. С другой — крестьяне явно умирали от голода. Это был замкнутый круг. Терехов, первый секретарь партийного комитета Харьковской области, настаивал на конфискации зерна, которое сельские советы пытались сохранить до весеннего сева, и в то же время писал Сталину письмо об отчаянном положении крестьянства, умоляя об экстренной продовольственной помощи. Сталин презрительно пожурил его за выдумку “сказок о голоде” и посоветовал стать писателем-фантастом.