История тишины от эпохи Возрождения до наших дней

Безмолвные предметы, наполняющие пространство, говорят с нами на «языке души, существующем за пределами слов»[25]. «Каждый предмет, — пишет Макс Пикар, — отсылает нас к чему-то гораздо большему, нежели обозначающее его слово. Только в тишине человек может осознать эту неявную сущность предмета. Показательно, что, впервые увидев что-либо, мы естественным образом замолкаем. Это молчание — наша реплика в диалоге, происходящем на уровне, который глубже и древнее слов и ощутим в каждом объекте; своей тишиной человек воздает должное вещам и явлениям, с какими соприкасается»[26]. Всякий предмет «обладает даром речи, — утверждает Жорж Роденбах, — и выражает свою суть сокровенным молчанием, смысл которого собеседник безошибочно улавливает». В поэзии Роденбаха открывается целый мир объектов, беседующих с нашей душой на языке тишины. Таковы «хрупкие оконные стекла, за которыми тишь комнат», и по воскресным дням в раме деревянных переплетов прохожий видит лица женщин и их взгляды, обращенные на пустоту и тишину; таково зеркало, «сроднившееся с домом», и старые сундуки, и «задумчивая статуэтка, изгиб чьей бронзовой спины поет мелодию молчанья». Грезы плывут, подобно мыльным пузырям, и «притихшая комната играет с ними». С наступлением темноты слышно «лишь лампы хмурое ворчанье». В восприятии Роденбаха пространство комнаты «источает тишину средь замерших вещей». Оно пронизано «безгрешной чистотой молчанья».

На языке тишины разговаривают и другие предметы: светильник в изголовье кровати, старинные портреты, с которыми поэт зачастую ведет «безмолвную беседу», аквариум с рыбками — «прозрачный дом», отгородившийся от внешнего мира своими стеклянными стенками, и украшение из жемчуга, «существо без сути». Для Роденбаха цвета, впитавшие в себя тишину, — это серый, белый, в связи с которым возникает образ лебедей в каналах Брюгге, а также черный, отсылающий к черноте ночи. Поэт пишет:

Комнаты — и вправду как старики,Им ведомы тайны и истории [...],

Что затаились в черных окнахИ на дне зеркал.

А по вечерам «тайны выскакивают наружу, не разглашая себя»[27].

Итак, вещи обращаются к нашей душе на языке безмолвия, а тишина всегда оставляет за собой право войти в ее пространство. Именно тишина наделяет предметы особым ореолом, делает их живыми, одушевленными, очерчивает вокруг них «контур, отделяющий бытие от небытия» и похожий на «тончайшую вибрацию произнесенного тишиной слова».

Не все обладают чутьем к тишине. Дети в этом смысле отличаются чрезвычайной тонкостью восприятия, материнское присутствие состоит для них из молчания. По словам Макса Пикара, «ребенок — как холм, по склону которого взбирается тишина. [...] В детских словах гораздо больше молчания, нежели звуков»[28]

. Для многих кинорежиссеров тишина — одно из основных действующих лиц. В фильмах Филиппа Гарреля ребенок создает вокруг себя поле тишины[29].

Макс Пикар рассуждает о «плотной тишине» мира животных. С его точки зрения, животные «делятся с человеком тишиной. [...] Они всегда приносят тишину и расстилают ее перед нами». Каждое животное — это «один из обликов, принимаемых тишиной». Однако молчание зверей тяжеловесно и монолитно, как каменная глыба. Оно «словно стремится преодолеть инерцию и в диком порыве вырваться на волю, но увязло в материи»[30]. Среди всех животных особенно выделяются тут кошки — и кинематограф всячески обыгрывает это их качество, — они воплощают в себе тишину.

Молчание обитает в храмах и монастырях, и оно там иное по сравнению с пространством дома. «Собор воздвигнут на тишине», — пишет Макс Пикар. И далее: «Романская готика — это особая разновидность плоти тишины». Возникает впечатление, что «уже самим своим существованием собор взывает к бытию безмолвие и создает из него стены, города, людей». «Собор — это высеченная из камня тишина», которая «составляет его суть»[31].

Герои книг Гюисманса — а особенно романов, где персонаж претерпевает трансформацию, ярким примером здесь служит Дюрталь, — постоянно ищут тишину и пытаются укрыться внутри нее, их зачаровывает молчание «пустынных соборов и погруженных в сумрак колоколен». Дюрталь живет в Лурде, он отвергает неказистую базилику современной постройки, предпочитая ей старую заброшенную церковь: «В эту безмолвную, освещенную скупо и робко, уютную церковь редко кто заходил, и какое же это было наслаждение — оказаться под ее сводами, вырвавшись из потока лурдской толпы! Несколько женщин молча и неподвижно молились перед распятием; всякий шум растворялся в тишине»; герой ведет с Пресвятой Девой «в тихом сумраке беседу долгую и задушевную»[32].