История усталости от Средневековья до наших дней

Пешая прогулка в Булонский лес утомила бы меня сильнее, чем эти восемьсот лье в почтовой карете по ужасным дорогам. Движение очень полезно для меня, а сидячий образ жизни является основной причиной моих недомоганий. В Париже я ложился спать усталым, а вставал еще более усталым, чем лег накануне. Даже после сорока восьми часов дороги я не испытывал ничего подобного, а ведь нам приходилось много раз день и ночь быть в пути763.

Центральный образ: качка и тряска вернули ожидаемую силу. Качка карет «берлин» вернула мышечным волокнам утраченный тонус, а в прежние времена подобные движения были причиной непобедимой слабости. Качка, ранее считавшаяся утомительной764, потому что выгоняет жидкости (гуморы), теперь считается придающей сил, потому что укрепляет мышцы, стимулируя их потенциал. Здесь доминирует ощущение скрытой энергии, новой свободы, акцент делается на способности сопротивляться и противостоять. Более того, сама усталость, традиционно определяющаяся как «потеря», за исключением разве что очень ограниченного религиозного искупления765, начинает приносить пользу, трансформируется. Вспомним противоречивое утверждение путешественников: «Я никогда не работаю лучше и не чувствую себя так хорошо, как во время долгих путешествий»766, или эпизод, в 1785 году расцененный лионским хирургом и будущим членом Конвента Жаном-Батистом Прессавеном как «образцовый»: история томной парижской «истерички», узнавшей, что ей срочно надо уладить какие-то наследственные дела в Бордо. В послании содержатся настоятельные требования ехать немедленно, и путешественнице пришлось арендовать первую попавшуюся карету, неудобную и с плохими рессорами. По прибытии ее ожидал сюрприз: усталость исчезла, а «сила» вернулась. Объяснение всегда одно и то же: наверное, путешествие вызывает усталость, но телу, которое подвергалось встряске, качке и толчкам, оно придает некую «твердость». Новизна приносит бодрость. Расслабленность и вялость оборачиваются силой767. Чтобы прогнать томность, изобретаются спортивные снаряды, создающие раскачивания и сотрясения: «механическое кресло», «механический конь», «табурет для верховой езды» и прочие диковинки, о которых рассказывается в «Энциклопедии» и в издании «Affiches, annonces et avis divers»768 (Афиши, объявления и мнения), – эти качели, рычаги и шестеренки, умело управляемые проворными слугами, дают возможность пользователю продолжительное время совершать живительные движения, «не выходя из дома»769.

Рекорды скорости

Пределы возможного также исследуются по-другому: пространство и время становятся вызовом характеру, приветствуются инициативность и риск. Теперь не только уделяется внимание скорости передвижения между двумя пунктами, она не просто механически фиксируется, как фиксировалась в XVII веке скорость гонцов770, но по поводу быстроты движения заключаются пари, она возбуждает, идет постоянный поиск оптимизации соотношения расстояния и времени. Надо сказать, что уверенность в способности совершить «невозможное», достичь «экстремального» в виде «результата» или оцениваемого «подвига» – дело индивидуальное. Во Франции подобное пари впервые было заключено в 1694 году, когда герцог Анри д’Эльбеф заявил, что «его экипаж доберется из Парижа до Версаля и обратно менее чем за два часа»771, – результат оказался на семь минут меньше; видимо, это было ответом на особое внимание ко времени. Подобные попытки совершались одна за другой, особенно во второй половине XVIII века, и даже приобрели до некоторой степени официальный характер, когда в ноябре 1754 года милорд Поскул вызвался преодолеть расстояние от Фонтенбло до Парижа менее чем за два часа. Это намерение породило королевское решение: конно-полицейской страже «было приказано удалить с дороги все препятствия, которые могли бы хоть малейшим образом помешать всаднику»772. Еще одно новшество: Поскул скакал галопом «с часами, прикрепленными к его левой руке, чтобы он в пути мог смотреть на них»773, регулировать скорость, превращать время в «наваждение». Он выиграл двенадцать минут. Все это превратило испытание в событие, подробно описанное Луи-Себастьеном Мерсье и Дюфором де Шеверни: «об этом говорили в течение шести месяцев – до такой степени идея гонок начала подогревать умы»774.