История вермахта. Итоги

Его собеседником в тот день был генерал-лейтенант Теодор граф Шпонек, который тоже в мае 1943 года попал в руки британцев. Он комментирует неудачное покушение так: «К сожалению, ничего не удалось. Я могу сказать только одно: то, что это не удалось Штауффенбергу, это горе!» Собравшиеся офицеры предвидели, на кого был бы тогда направлен гнев Гитлера. Однако генерал Шпонек видел преимущества в мести Гитлера генералитету. «Я хотел бы сказать, это так жестоко. Ярость нацистов, направленная против генералов, вероятно, вовсе не плоха, учитывая то, что произошло потом… В общем и целом все те, кто после этого подвергался преследованиям гестапо, в будущем оказались в более выгодном положении. Может быть, это событие стало чем-то, что народ, скажем так, запишет на наш с вами счет». Согласно протоколу прослушивания неустановленный собеседник продолжает эту мысль: «Да, народ скажет: "Это была наша армия! Мы всегда на это надеялись! Они попробовали сделать это!“» Очевидно, господа весьма четко осознавали ироничность этой мысли; протокол прослушивания зарегистрировал смех. Пленники, кажется, уже радовались дню, когда немецкий генералитет с удовольствием предъявит факт сопротивления Гитлеру. Одним из самых острых аналитиков в Трент-парке был генерал Дитрих фон Хольтиц[95]— он был арестован в августе 1944-го во Франции. В лагере он выяснил, если кому когда-нибудь и подобало бы получать почести, так уж точно не немецкому генералитету, а только «мужчинам 20 июля»: «Им всем еще поставят памятник, так как они были единственными в отечестве решительными и готовыми ко всему людьми. Так как они видели, в какой безумной беде мы можем оказаться, если ничего не изменится».

Заговорщики, нанесшие удар 20 июля, были готовы пожертвовать своей жизнью — это определенно не было для солдат на войне чем-то необычным. Но люди, собравшиеся вокруг Трескова и Шта-уффенберга, выбрали особенно тяжелую дорогу: сопротивление против собственного руководства. На войне это могло в конечном счете быть расценено также как выступление на стороне противника. Одновременно они знали, что союзники не были особенно расположены к новому немецкому правительству, которое хотело окончания войны. Как зловещее предзнаменование в воздухе висело требование «безусловной капитуляции». Заговорщики примирились с этим конфликтом лояльности. Они, закончив войну, хотели избежать человеческих жертв. Они даже не могли предвидеть, что в течение девяти с половиной месяцев — с июля 1944-го до конца войны — погибнет большее количество людей, чем за пять предыдущих лет войны. Мужчины, предпринявшие 20 июля попытку переворота, должны были, кроме того, справиться с личностным конфликтом лояльности. Они как солдаты поклялись Адольфу Гитлеру «в безусловном послушании». Тот, кто осуществлял путч против Гитлера, осознанно нарушил традицию верной клятвы и послушания. Тем самым заговорщики превратились в абсолютных изгоев вермахта. Но это больше не относилось к ним, они хотели приостановить преступления режима. Они руководствовались не только приказаниями фюрера, но и повелением более высокой инстанции — их собственной совести. И она приказывала им поставить человеческое приличие как единственное измерение для собственных действий. От имени своей совести и человечности они были вынуждены устроить этот преступный заговор. Покушение 20 июля стало апогеем и заключительным этапом этого заговора.

«Восстание совести» было также восстанием более молодого поколения офицеров. Не верхушка руководства армии поднялась против Гитлера, а группа штабных офицеров до уровня полковников наряду с некоторыми немногочисленными генералами. Заговорщикам всегда не хватало авторитетного военного руководства. Они добивались расположения нескольких фельдмаршалов вермахта. Но тем не менее никто так и не объявил о своей готовности активно поддерживать фронду. Удивителен, однако, тот факт, что никто из тех, к кому обращались заговорщики, не выдавал их. Очевидно, все ощущали определенный армейский корпоративный дух в традиции рейхсвера. Но корпоративный дух большинство заставлял только молчать, но не действовать.