История второй русской революции

Церетели с этим соглашался, перелагая, однако, ответственность за самовластие Керенского на демократию: «Пусть сама демократия пеняет на себя, если у ее представителя на высоте закружилась голова». Но он тотчас же проводил и извинение. Что делать? Уже в июле пришлось уступить Керенскому, «считаясь со слабостью революционных органов». «Мы, взвесив положение, пришли к заключению, что перед нами стоят два исхода: или правительство Советов рабочих и солдатских депутатов с гражданской войной в перспективе, или та несовершенная форма власти, которой созданы персонификация власти и коалиция... Мы остановились на последней форме. Будь революционная демократия более организованна, этого выхода никто бы не предложил».

Оправдав, таким образом, режим Керенского и коалиции только как наименьшее зло, Церетели возвращал прения в традиционную колею, и по ней они пошли дальше. Свободные от условных иллюзий заявления Скобелева, Пешехонова и Зарудного так и остались гласом вопиющих в пустыне. К этим голосам, кроме заявления кооператоров, точка зрения которых нам известна, можно присоединить еще только предостерегающие голоса Чхенкели и Минора, в речах которых звучала неподдельная боль за страдания и унижение родины. Чхенкели говорил по поводу выступлений делегатов разных национальностей, что тут он «почувствовал один из самых печальных, быть может, актов российской трагедии». Тут не только стал вопрос о сепаратизме инородцев, но и вопрос о русской нации — вопрос, роковой для всей страны. «Где она, эта нация? — спрашивал Чхенкели. — Я хотел бы выслушать и ее представителя». «У нас, грузин, бьется национальное чувство, которое очень трудно отличить от государственного российского чувства, и хотелось бы, чтобы русские сказали, что их государственное чувство очень мало отличается от национального чувства грузин». Но, увы, этого нет. «Среди толков о всевозможных политических, социальных, экономических и иных планах не чувствуется одного: национальной тревоги за судьбу России, перестало ощущаться национальное самочувствие». «Когда к.-д. нас спрашивали, — продолжал оратор, — чем вы хотите спасти страну, мы всегда отвечали: революцией. Но прошло шесть месяцев, и у меня начинает колебаться вера, спасет ли революция Россию... Священные слова декларации петроградского Совета 14 марта ко всем народам мира имеют значение и поныне. Но дела за этими словами не видно. На фронте мы становимся с каждым днем слабее, в тылу углубляется разруха, и наш вес в международном концерте держав становится все ничтожнее и ничтожнее... Передо мной встал вопрос: можем ли мы взойти на высоту тех величайших задач, которые мы себе поставили?.. Если есть чувство национального самосохранения, если есть тревога, есть энтузиазм, тогда мы можем преодолеть все опасности. Если нет, то все наши пожелания не имеют никакого значения... и остается поставить вопрос: не следует ли Грузии сделаться Тавризом великой русской революции?.. »

Такая же нота сомнения, близкого к отчаянию, звучала в обращении к съезду старого революционера и ссыльного Минора. «Где у вас история, где ваши собственные взгляды? — спрашивал он товарищей-социалистов. — Неужели все забыто, и вы полагаете, что из пределов существующего можно прямо перескочить к новым формам бытия?.. Сможет ли однородное социалистическое правительство удовлетворить те нужды, которые не удовлетворило коалиционное? Сможет ли оно исправить больные паровозы для перевозки хлеба из Сибири в Москву?» Таково «объективное положение вещей, которое мы, социалисты, во время войны бессильны исправить»... Довольно же «блестящих речей, которые заменяют блестящие мысли». «Чем больше лжи мы будем говорить, тем хуже будет для революции». И Минор умолял собрание вынести однородное решение в пользу коалиции. Иначе большинство — все равно какое — должно будет заставить меньшинство подчиниться себе. «Если вы не вынесете однородного решения, то знайте: перед нами времена Великой французской революции. Знайте это и помните: нечего себя обманывать. Мы будем резать». «Кого? — спрашивали оратора с места. «Мы будем резать друг друга», — окончил Минор при гробовом молчании всего зала. Никто не решился хлопнуть человеку, который в столь неподходящей среде людей, старавшихся оглушить себя словами, смело взял на себя роль Кассандры русской революции.

«Однородное решение»? Но «Воля народа» теперь насчитывала шесть решений по основному вопросу о реконструкции власти:

1. Вся власть большевикам.

2. Вся власть Советам.

3. Вся власть однородному социалистическому правительству, ответственному перед предпарламентом.

4. Вся власть коалиционному правительству без к.-д. на основе платформ 14 августа, ответственному перед предпарламентом.

5. Та же формула, но с включением к.-д.

6. Вся власть коалиционному министерству со включением к.-д. и ответственному только перед Учредительным собранием.