Историмор, или Трепанация памяти. Битвы за правду о ГУЛАГе, депортациях, войне и Холокосте

С другой стороны, есть просто грубые заказы со стороны политики на определенные решения и тезисы, которыми можно вооружить не хуже Калашникова. Даже интересно наблюдать, как одни и те же явления на разных частях постсоветского пространства интерпретируются совершенно по-разному. Фактографически общее эмпирическое поле, каковым являлось советское, а теперь постсоветское пространство, на наших глазах распадается в исследовательском аспекте на разные подходы и технологии.

Я, например, был поражен, когда узнал, что до сих пор в Армении нет своей Книги Памяти (это связано и с иллюзией, что совокупности публикаций – часто газетных – достаточно и что страна такая маленькая, что все и так все про всех знают). Или про то, что отношение к изучению депортаций в Казахстане совершенно другое, чем отношение к изучению депортаций в России.

Говоря о войне, приходится напоминать и призывать не забывать, что с гитлеровской Германией воевала не Украина, не Белоруссия, не Латвия, не Эстония и не Казахстан, а Советский Союз.

Как только политики забывают это, случаются казусы типа освобождения Аушвица какими-то украинцами. Или как, например, с компенсациями остарбайтерам и не-компенсациями военнопленным, когда получилось, что одни и те же по судьбе люди оказались с разными параметрами компенсации. Исторически корректно было бы им всем объединиться, но это было совершенно невозможно в реальной политической ситуации начала и середины 1990-х годов, когда все боролись за реальный суверенитет, и незалежность простиралась и на прошлое. Но то, что это не было сделано, возымело много последствий, а для людей – неудобств. Потому что тут у истории, не прикладной, в сущности, науки, возник и прикладной аспект. И от того, по какой линии ты проведешь границу – по политической или по исторической, очень многое зависит.

Тем не менее, именно в совершенствовании законов, а также в серьезной юридической поддержке исследователей, решившихся, как в начале и середине 2000-х гг. Георгий Рамазашвили в споре с Центральным архивом Минобороны, побороться за свои читательские и человеческие права в суде, видится выход из кризиса отношений между хранителями и читателями «древностей». Надутая регламентация и запреты – кормовая база архивного бюрократа[658].

Не знаю, каково сейчас быть в шкуре молодого историка, только входящего в свою науку и свою карьеру. Я уже давно тружусь в российском архивном ландшафте и вижу, как постепенно сужаются и круг архивов, которым интересно поддерживать независимые исторические исследования, и круг издательств, которым интересно их публиковать.

Что ж: будем как-то и это преодолевать.

Прогибаться не будем!

Вся власть истории!

Свободу архивам!

Мир историкам!

Иллюстрация

Корейцы. Нация, расколотая натрое.

Владивосток, 1999.

Немцы: памятник трудармейцам отряда 18-74 Тагиллага.

Нижний Тагил, 1990.

Немцы: памятник трудармейцам – строителям Богословского алюминиевого завода.

Краснотурьинск, 1995.

Немцы: Памятник трудармейцам.

Челябинск, 1989—1990, 2004.

Немцы: Российским немцам – жертвам репрессий в СССР.

Энгельс, 2011.

Карачаевцы: Мемориал жертвам политических репрессий и депортации карачаевцев.

Карачаевск, 2005.

Карачаевцы: Мемориал жертвам политических репрессий и депортации карачаевцев.

Карачаевск, 2005.

Калмыки: типовой памятный знак на местном кладбище.

Омск, нач. 2000-х.

Чеченцы: Мемориал депортированным чеченцам.

Грозный, 1992.

Чеченцы: Мемориал депортированным чеченцам.

Грозный, 2015.

Ингуши: Мемориальный комплекс жертвам репрессий.

Таргим, нач. 2010-х гг.

Ингуши: Мемориальный комплекс жертвам репрессий (экспозиция).

Назрань, 1997.

Ингуши: Мемориальный комплекс жертвам репрессий.

Назрань, 1997.

Крым, Керчь. Памятник «Против жестокости и насилия».

Керчь, 2005.

Молдавия, Кишинев. «Поезд боли».

Кишинев, 2013.

Поляки: «Умершим и замученным на Востоке: жертвам советского нападения»

Варшава, 1995.