Юрий Чурбанов: «Я расскажу все как было…»

Была и другая причина: минувшей ночью у водителя Машерова, уже пожилого человека, случился приступ радикулита. А как мы об этом узнали? При осмотре трупа шофера все увидели, что прежде чем сесть в машину, он обвязал себя теплым шерстяным платком. Но утром он никому об этом не сказал, сел за руль «Чайки»; и хотя ширина трассы и отличная видимость позволили бы здоровому человеку, находящемуся за рулем, сделать любой маневр, но радикулит, видимо, дал о себе знать. «Чайка» столкнулась не с трактором, как писали в газетах, а со встречной грузовой машиной, на скорости обгонявшей колонну других машин, — ее водитель возвращался из дальнего рейса, провел без отдыха много часов за рулем и потерял, естественно, должную реакцию. Водитель и охранник Машерова погибли мгновенно, а сам Петр Миронович жил буквально несколько минут, и спасти его от смерти было уже невозможно.

Много пересудов и даже сплетен вызвал тот факт, что на похороны Машерова из Москвы приехал только секретарь ЦК КПСС Иван Васильевич Капитонов. Спрашивается: что из этого следует? Ведь прежде чем говорить, надо, наверное, хотя бы знать предмет, а не давать, как это происходит сейчас, волю эмоциям и догадкам. Кто кого должен хоронить? В таких случаях принимается решение Секретариата ЦК.

Ну, хорошо, а почему на поминках Леонида Ильича тоже был только Капитонов? Это как объяснить? Неуважением к памяти покойного Генерального секретаря ЦК КПСС со стороны его товарищей по Политбюро и лично Юрия Владимировича Андропова? Конечно, нет. Тогда как?

Наши газеты сейчас договорились до того, что и Юрий Алексеевич Гагарин, первый космонавт Земли, не погиб, оказывается, в авиакатастрофе, а был помещен в «подпольную» психиатрическую лечебницу, после того как на одном из приемов в Кремле выступил против Советской власти. У меня возникает только один вопрос: и что же, газета должна нести ответственность за свои слова? Наверное, надо отвечать. Больше мне сказать нечего.

Свобода печати — это не значит свободное вранье!

* * *

Леонид Ильич был очень живым и эмоциональным человеком. Он действительно переживал как, может быть, никто другой, когда уходили из жизни его соратники, когда в государстве не все ладилось или если между народом и властью возникали какие-то конфликты.

Особенно — на национальной основе.

А они были. Разумеется, ни о каких национальных «войнах», как это происходит сейчас между Азербайджаном и Арменией, тогда и речи быть не могло, этого просто никто бы не допустил, но локальные конфликты — случались. Один из нихпроизошел в 1979 (автор ошибается. Беспорядки произошли в октябре 1981 г. — Прим, ред.) году в Орджоникидзе. Это был то ли конец сентября, то ли было начало октября — во втором часу ночи мне на дачу позвонил Михаил Сергеевич Соломенцев, работавший тогда Председателем Совета Министров РСФСР. Он поинтересовался, где сейчас может быть министр Щелоков или другие его «замы», и сказал, что все телефоны у них отключены.

В этот момент я еще не был первым заместителем министра, а занимался кадрами. Соломенцев сказал, что в Орджоникидзе возникли массовые беспорядки, нужно срочно вылетать, поэтому он ждет меня в аэропорту «Внуково-2». Время было ограничено, я быстро собрался — да и собираться, в общем-то, было нечего: «дипломат», пара чистых рубашек, спортивный костюм и бритвенный прибор. Вот так я всегда и ездил.

Едва рассвело, мы уже были в Орджоникидзе, прямо с аэродрома поехали в обком партии, познакомились с обстановкой. Нам доложили, что волнения произошли после убийства водителя такси, я даже помню его фамилию — Гаглоев, то ли осетина, то ли ингуша, — то есть на национальной почве. Этим убийством воспользовались антисоветские силы и преступные элементы, которые преподнесли его политически.

Что они хотели? Часть толпы, собравшейся у здания обкома партии, требовала немедленной отставки первого секретаря обкома Кабалоева. Честно говоря, я бы и без этой толпы снял его с работы, так как и раньше был наслышан от министра внутренних дел республики о том, как ведет себя этот человек, о его высокомерном, чванливом отношении к людям и, в частности, к сотрудникам органов. Но все это, конечно, было подчинено национальной вражде между живущими здесь осетинами и ингушами. О русском населении, по крайней мере, в то время, не было и речи.

Рано утром мы вышли на площадь. Нас встретила толпа в четыре-пять тысяч человек. Было интересно, как она построена: у самого здания, перед памятником Ленину, стоял гроб с телом Гаглоева, за ним рядами стояли сначала молодые парни, девушки, потом женщины, за ними мужчины и в последних рядах — старики. В общем, вся площадь была запружена народом. Наши призывы к людям разойтись, разумным путем решить все наболевшие вопросы успеха не имели.

Толпа вела себя очень агрессивно, и хотя огнестрельного оружия у них почти не было, только охотничьи «стволы», в ход шли камни и арматурные прутья.