Юта

Позавчера отряд наткнулся на крупную немецкую часть и после часового боя, потеряв обоз, прорвался к озеру. Уходя от преследования, отряд растерял последние остатки продовольствия. И вот теперь измученные голодом, холодом и бессонницей люди еле волочили ноги.

Шагая бок о бок с Михайловым, Николай Николаевич беспокойно оглядывался назад: партизаны брели молча, лица их были суровы; казалось, у каждого сейчас только два желания: есть и спать. Он боялся увидеть в их глазах укор, словно был виновником всех бед, свалившихся на отряд.

Его не покидало неприятное воспоминание о случае, который произошёл вчера вечером. Молодой здоровяк-партизан вдруг опустился на лёд и, обхватив голову руками, затрясся в судорожном рыдании:

- Не могу больше! Не могу!

Николай Николаевич, шагнув было к парню, в сердцах решил накричать на него, но в последний момент сдержал себя, подумав: лучше, если это сделают его же товарищи.

Но партизаны не стали ни кричать на парня, ни уговаривать его. Они остановились в нескольких шагах от него, молча вздыхали, не то укоризненно, не то сожалеюще, и, как показалось Николаю Николаевичу, с болью смотрели на вздрагивающие плечи парня. Николай Николаевич растерялся. Он понимал, что ему, командиру, сейчас нужно что-то делать, как-то действовать, - нельзя допустить, чтобы люди поддались губительному чувству безволия. Ещё несколько минут назад казалось: стоит пристыдить парня, и всё образуется. Теперь он усомнился в этом и стал лихорадочно искать другой выход из создавшегося положения.

И вдруг негромкий девичий голос прервал его мысли:

Ну, споёмте-ка, ребята- бята-бята-бята,Жили в лагере мы как-как-какИ на солнце, как котята-тята-тята-тята,Грелись этак, грелись так-так-так.

Напевала Юта.

Делала она это как бы для себя - напевала и смотрела куда-то в сторону.

Наши бедные желудки-лудки-лудки-лудкиБыли вечно голодны-дны-дны,И считали мы минутки-нутки-нутки-нуткиДо обеденной поры-ры-ры.

Вначале эта шуточная пионерская песенка показалась Николаю Николаевичу какой-то странной нелепостью. Не сама песенка, а то, что она зазвучала в такой совсем неподходящий момент. Вскоре, однако, сам того не замечая, Николай Николаевич стал внимательно прислушиваться к каждому её слову, и слова эти заставили его невольно улыбнуться.

Дым костра, углей сиянье-янье-янье-янье.Серый пепел и зола-ла-ла.Дразнит наше обонянье-нянье-нянье-няньеДух картошки у коетра-ра-ра.Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка,Низко бьём тебе челом-лом-лом!Даже дальняя дорожка-рожка-рожка-рожкаНам с тобою нипочём-чем-чем!

Всхлипывания парня раздавались всё реже и реже. Голос Юты становился сильней, бодрей, озорней:

Чем картошечка в мундире-дире-дире-дире.Лучше блюда не найдёшь-дёшь-дёшь.Ни в Крыму, ни на Памире-мире-мире-мире,Целый свет хоть обойдёшь-дёшь-дёшь.Ах, картошка, объеденье-денье-денье-денье,Пионеров идеал-ал-ал!Тот не знает наслажденья-денья-денья-денья,Кто картошки не едал-дал-дал!

Песенка кончилась, и тогда до сознания Николая Николаевича дошло, что сам он про себя подпевал Юте. Да и про себя ли? Не слишком ли громко? Он мельком взглянул в лица партизан - кажется, лица немного подобрели, стали помягче, поприветливее.

Парень перестал всхлипывать. Вытерев глаза рукавом полушубка, он поднялся, стряхнул с ватных штанов снег и, не говоря ни слова, зашагал вперёд.

Отряд молча двинулся дальше…

К утру подморозило. Над горизонтом, в туманной дали, появилось мутное солнце.

А скоро впереди показалась тусклая полоска берега.

- Товарищ командир, смотрите, земля! - радостно воскликнула Юта, первой заметив берег.

Это известие, словно побудка, заставило молчавший отряд вдруг разом заговорить. Оживились партизаны, увидев долгожданный берег. Николай Николаевич услышал, как позади разговаривали между собой два пожилых партизана:

- Перво-наперво чаёк вскипятим. Хозяйка целую горсть насыпала. Дай бог ей здоровья! Пахучий такой…

- Эх, сахарку бы кусочек! Страсть как чаю хочется.

- Сухарей бы ржаных хорошо. К сухарям и сахару не надо. Я, бывало, дома…

Николай Николаевич радовался, что люди ожили. Но сейчас его занимала тревожная мысль: свободен ли берег от немцев? Отряд обессилел, поэтому вступать в бой с неприятелем невозможно.