Иван Бунин. Жизнь наоборот

В Посаде мера картофеля (августа 12-го 1918 года) – 50 рублей. Услышав от старушки Еловой, что в гор. Александрове, близ Посада, мера – 6 руб., спешу на вокзал справиться, когда в Александров отходят поезды. Отвечает мастеровой с бляхой: – В три.

Я: – Это по старому или по новому времени?

Часы по приказанию большевиков переведены в Сергиеве на два часа вперед.

– Конечно, по-новому. Теперь все по-новому. – Помолчав: – Старое теперь всё в могиле.

Розанов пишет:

Теперь только о еде и думаю. Припоминаю, как ночью, кончая занятия в счастливые дни Нов. Вр.[14], откидывал салфетку и отрезывал у-зень-кую серединку пирога с капустою, и, не удержась, через ½, 1 час – еще и еще. Ах, как вкусно было. То же, если с говядиной пирог холодный ночью – я достану «из форточки» молока и, налив ½, ⅓ стакана, отрежу еще пирожка и – СКУШАЮ.

Господи, как сладко даже вспомнить. Увы, теперь «сладко» только воспоминания, и пуста еда.

Он твердит как сумасшедший: «Безумно хочу сметаны!», «Безумно хочу щуки!», «Безумно хочется тепла!»

Как раз про эту жажду тепла один его знакомый, Сергей Дурылин, и вспоминал:

Василий Васильевич влезал в топящийся камин с ногами, с руками, с головой, с трясущейся сивой бороденкой. Делалось страшно: вот-вот загорится бороденка, и весь он, сухонькой, пахнущий махоркой, сгорит… А он, ежась от нестерпимого холода, заливаемый летейскими волнами, лез дальше и дальше в огонь.

– В.В., вы сгорите!

Приходилось хватать его за сюртучок, за что попало, тащить из огня…

– Безумно люблю камин! – отзывался он, подаваясь назад, с удивлением, что его тащат оттуда.

Как раз желание тепла его и погубило. В облитый льдом ноябрьский день 1918 года он пошел погреться в баню. А на обратном пути закружилась голова. Василий Васильевич без сознания упал в сугроб, начал замерзать. Какие-то случайные прохожие его опознали, отнесли домой. Поход в баню закончился параличом всей левой части тела.

Розанов лежал под горой теплого тряпья, курил, время от времени приговаривал: «Сметанки хочется. Каждому человеку в жизни хочется сметанки».

…Почему он тогда писал Мережковскому про пирожок и творожок, до конца непонятно. Еще в 1914 году Розанову был объявлен бойкот, и с высоты наших дней вполне оправданный: он дописался до негодующих статей по поводу указа об амнистии революционерам-эмигрантам и, главное, еще раньше до поддержки в печати версии о ритуальном убийстве в связи с делом Бейлиса. Дикий, безумный человек. Верящий во всякую черносотенную дрянь.

Разве не он сказал: «Человек живет как сор и умрет как сор»?

Но сперва ему объявили гражданскую казнь. В 1914 году про него стали рассказывать грязные анекдоты «для своих». В том же 1914 году его перестали печатать. Журналист Ашешов написал про Розанова много статей, название одной из которых – квинтэссенция всех остальных: «Всеобщее презрение и всероссийский кукиш».

Этот кукиш в лицо Розанова и сунули. Вероятно, вполне справедливо.

Но сейчас он мерзнет, лезет с ногами в камин.

А потом начинается революция, и тут уже всем не до Бейлиса и не до Розанова.

Василий Розанов написал однажды Гершензону: