Иван Жолтовский. Опыт жизнеописания советского архитектора

Второго ноября 1898 года Иван Владиславович был удостоен звания художника-архитектора за проект Народного дома – общественного здания, совмещавшего в себе функции театра и клуба для низших слоев общества[32]. Работа экспонировалась на академической выставке, обозреватель которой охарактеризовал ее как изображение «не народного дома, а богатого Palazzo более веселого назначения», причем Жолтовский сосредоточился на композиции фасадов, толком не окончив плана и вовсе не представив разрезов[33]. Деталь довольно красноречивая и вновь подтверждающая, что хлопоты о структуре и конструкции здания, об утилитарных аспектах архитектуры были скорее досадны для нашего героя. Он и Академию покинул с незакрытыми задолженностями по таким дисциплинам, как «строительная механика», «строительное искусство», «строительное законодательство» и «санитарное зодчество», «вентиляция и отопление»[34]. На этом основании не получил он и полноценного академического диплома. Пренебрегая формальностями, Жолтовский упорно выстраивал свою профессионализацию как связанную в первую очередь с навыками художника. Как было сказано, при выполнении проекта Народного дома он манкировал полнотой комплекта чертежей. Зато на выставке его

высокохудожественные фасады сопровождали не относящиеся к проекту «очень талантливые наброски с натуры акварелью и масляными красками»[35].

Итак, рождение Жолтовского как архитектора пришлось на последнее десятилетие XIX века, а состоялось не без воли случая. Для того чтобы завершить эту главу биографии нашего героя, следует добавить еще пару фактов: в 1900 году он женился и покинул Петербург – именно в такой последовательности, причем отбыл в Москву без супруги[36].

Шафером на бракосочетании Жолтовского выступил гражданский инженер и тоже поляк Стефан Галензовский[37]

, в соавторстве с которым Иван Владиславович создал несколько конкурсных проектов[38] и который, по-видимому, способствовал ему затем обосноваться в Москве, устроив в Технический надзор по достройке гостиницы «Метрополь»[39].

Другим – и основным – местом службы Жолтовского в Москве стало Строгановское училище технического рисования[40], где протекцию ему составил однокашник и соплеменник Станислав-Витольд Ноаковский, занимавший должность инспектора классов учебного заведения (фактически вторую после директорской). Преподавание рисунка в училище не было чересчур обременительным занятием, оставляя достаточно времени и сил для попыток утвердить себя в реальном проектировании. Сравнительно скоро, в марте 1904 года, Жолтовский был вынужден покинуть ряды педагогов из-за конфликта с директором училища Николаем Глобой. Но к этому времени он уже имел репутацию практикующего зодчего: вблизи Санкт-Петербургского шоссе полным ходом возводилась его дебютная самостоятельная постройка – дом Скакового общества.

Глава вторая, в которой герой обретает свою духовную родину

Уже за Сен-Готардом, пока летишь еще Швейцарией, начинается это играние в груди: скоро уж, скоро она. Вот Беллинцона, средневековые кастеллы – крепости, в лицо дует светлый итальянский ветер; в церквах с узенькими кампанилами звонят итальянцы звучно и нежно; белеют виллы, рыжеют крыши черепичные…

Борис Зайцев. Италия

[41]

Как уже было сказано, на рубеже 1890–1900-х годов творческая активность Жолтовского концентрировалась в сфере конкурсного проектирования. Эта форма работы не только являлась наиболее доступной для начинающего архитектора, не располагавшего нужными социальными связями для появления реальных заказчиков, но и хорошо соответствовала его личной трактовке миссии зодчего. Рутинные аспекты профессии, связанные с инженерно-технической стороной проектирования и собственно стройкой, явно противопоставлялись Жолтовским творческой составляющей, вполне реализуемой на стадии эскизного проекта. Примечательно также, что практически все конкурсные проекты были выполнены Жолтовским в соавторстве: первоначально с гражданским инженером Стефаном Галензовским, о котором упоминалось в предыдущей главе, затем – с архитекторами Леонидом Браиловским[42] и Георгием Косяковым[43]. Все эти замыслы характеризуются неопределенностью стилевых предпочтений, что, с одной стороны, закономерно для авторов, сформировавшихся в период поздней эклектики, но с другой – совсем не похоже на зрелого Жолтовского. Различия между этим этапом невнятных поисков и тем, что можно назвать его самостоятельным творчеством, могут быть объяснены только внутренним озарением, подобным религиозному обращению, полностью меняющему оптику мировосприятия.