Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Дела по имению несколько устроились, вместе с этим поправилось и положение семейства. В сентябре семейство Пассек стало искать квартиру попросторнее, и в октябре наняло довольно большой дом на Молчановке, принадлежавший Рахманинову; там две комнаты были отделены для меня с Вадимом.

В октябре мы все были встревожены продолжительным молчанием Вадима до того, что писали в Петербург Диомиду о своем беспокойстве и спрашивали его, не знает ли чего о нем. Диомид отвечал:

«Уж и в меня запало беспокойство о Вадиме. Что с ним? что дорого нам, за то страшимся всего. Мы, несчастливцы, стали счастливее и знаем цену своего настоящего: оно так хорошо, тяжело бы утратить его. Малость, рождающая беспокойство, велика, Таня. Жду — буду ждать дальше, не паду перед несчастием, но это не возвращает утраты… Но что же это! я заразился вашим опасением, хотя и вижу его несостоятельность; это потому, что вы близки мне и я делю ваши чувства.

Порой меня волнует, омрачает мысль, что все земные связи, наслаждения — минуют. Девяносто, сто лет, и — где круг наш? Земное невечно; невечное наводит уныние на душу. А там, что за гробом? — неизвестно. Неизвестность мучительна! Ничто! — ничто не удел человека. Всеобъемлющий дух в земных узах. Нет — мы не исчезнем, мы соединимся с началом нашего бытия — будем свободны, будем совершенны…»

Однажды, в двадцатых числах октября, мы засиделись у Пассеков до позднего вечера. Ночь была темная. Снег валил такой, что света божьего было не видать. Вдруг у подъезда скрипнуло по снегу, в передней послышалось движение, отворилась дверь в залу, где мы находились, и вошел человек в шубе, закутанный голубым шарфом, с головы до ног обсыпанный снегом. За ним выступил другой, небольшого роста, в военной шинели, также в шарфе и в снегу. Вслед затем показался еще человек, высокий, в дубленке и в смушковой шапке, с мешками и подушками в руках. В первую минуту все с недоумением смотрели на это явление, когда же из-за шарфов узнали Вадима, раздались крики радости, объятия, поцелуи. Вадим представил привезенного с собой уланского офицера Бахтурина — блондина, чрезвычайно подвижного и поэта. Высокий человек был молодой малоросс из крестьян, взятый Вадимом для прислуги.

Мы с Вадимом расстались наружно чужими, привыкли друг к другу переписываясь, увидались слишком близкими, — и не знали, как найтиться в этом положении.

Радостный, одушевленный разговор шел между всеми; я не принимала в нем участия и почти не смотрела на Вадима, но чувствовала тайную связь между нами, радость и страх.

Мало-помалу я овладела собой, и когда Вадим, отделившись от всех, стал говорить со мной, я отвечала ему довольно спокойно, но мы оба чувствовали, что говорим не то, что надобно, что сказать нам необходимо многое, но что это многое еще не ясно определяется в голове.

Вадим видел, что я затрудняюсь, оставаясь с ним одна, и несколько времени не смел отнестись ко мне, как к своей невесте. Только исподволь он привлек меня к себе, и мы стали друг для друга тем, чем были внутренно и в письмах…

День венчания назначен был 11 ноября 1832 года. Начались хлопоты, толки о приданом. Из Корчевы, от тетушки Елизаветы Петровны, явились сундуки с прекрасным бельем, перевязанным розовыми ленточками. В комнатах Луизы Ивановны лежали гроденапли, дымка, ленты и разные мелочи. Швея Ольга Петровна снимала с меня мерку; справлялась с моим мнением о фасонах платьев, о цвете материй, о мебели, о серебре; «Боже мой, на что всего столько», — думала и говорила я. Хотя, в сущности, приданое мое было небольшое, но мне, имевшей всегда менее чем ограниченный туалет, казалось громадным.

Дни летели как сны.

Поздравления, суета; у Вадима с утра товарищи, шумные, оживленные разговоры, чтение стихов Бахтуриным, его непоседливость наполняли все время до вечера и захватывали Вадима. Это, разъединяя нас наружно, внутренне влекло сильнее друг к другу, заставляло нетерпеливо ждать вечера. Вечера были наши. Вечером мы уходили в отделенные нам комнаты и оставались там до моего отъезда.

Иван Алексеевич в это время был нездоров и капризен больше чем когда-нибудь. Чтобы не тревожить его частыми посещениями моего жениха, Луиза Ивановна со мной, Сашей и Егором Ивановичем почти каждый день бывала у Пассеков, где иногда мы оставались до поздней ночи. Поэтому же решили отпустить меня к венцу от Варвары Марковны Мертваго, квартира которой находилась прямо против дома Ивана Алексеевича. Варвара Марковна была приглашена ко мне в посаженые матери, а Николай Павлович Голохвастов — в посаженые отцы.

Я была так счастлива, что мне стало казаться, будто все до того сочувствуют моему счастию, что и сами стали счастливее и чрезвычайно любят меня. Даже прислуга, казалось мне, внимательнее и радуется, что мне так хорошо.

— Вот, барышня, — однажды говорила мне Марина вечером, раздевая меня, — не верили гаданию, мостик-то вам на святках мы подмостили,

— Да ведь задумали о H-я, как же это выходит совсем не так?

— Это все равно — вышел жених.