Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Перед отъездом Ивана Алексеевича в Васильевское Ник приехал проститься с Сашей и привез том Шиллера, в котором «Philosophische Briefe»[83]^{3}. Они стали читать их вместе, мысленно применяя эти письма к предстоявшей разлуке. На глазах у них навертывались слезы при чтении мест, выражавших состояние их души. Когда Ник читал письмо Юлия к Рафаилу, где он говорит: «Одиноко брожу по печальным окрестностям, зову моего Рафаила и больно, что он не откликается мне», — Саша схватил Карамзина и прочитал в ответ: «Нет Агатона, нет моего друга».

Спустя много лет, вспоминая это время, Саша сказал: «Так-то, Ник, рука в руку входили мы с тобою в жизнь, — отвечали всякому призыву, искренно отдаваясь увлечению. Мы не покидали избранного пути, — и вот я дошел… не до цели, а до того места, где дорога идет под гору, и — ищу твоей руки… чтобы пожать ее и сказать, грустно улыбаясь, — „вот и все!“»

1873 года 6 апреля, находясь в Вене, получила я от Ника письмо. «Наконец-то, — писал он, — пришло твое послание из Вены, старый друг Таня, и пришло накануне дня его рождения. Также пришло сегодня и от Марьи Каспаровны письмо из Берна, с твоим адресом и с известием, что они сегодня в Цецилиенферейн поют, в день его рождения, реквием Керубини. Странное дело! не могу удержаться от нервного плача; что же делать!»[84]^{4}

При этом письме Ник прислал мне стихи «Памяти друга».

Друг детства, юности и старческих годов,Ты умер вдалеке, уныло, на чужбине!Не я тебе сказал последних, верных слов,Не я пожал руки в безвыходной кручине.Да! сердце замерло!.. Быть может, даже намИначе кончить бы почти что невозможно,Так многое прошло по тощим суетам…Успех был не велик, а жизнь прошла тревожно.Но я не сетую на строгие дела,Мне только силы жаль, где не достигли цели,Иначе бы борьба победою былаИ мы бы преданно надолго уцелели^{5}.

В стихах слышится горе, и кажется, талант ослабел.

1877 года, в июне, не стало и Ника. Жалеть ли о нем? Жизнь его была ряд лишений, страданий, утрат. Все было разбито: и душа, и сердце, и здоровье. Кто виноват в его неудавшейся жизни? — другие — да; но что же он сам? горячее, чистое, привязчивое сердце, он верил во все и во всех, и жизнь во всем обманула его. Он не блестел, как друг его Саша: скромный, тихий, он нигде не выдвигался и не искал славы; но был человеком во всем значении этого слова.

В этом же 1873 году была я в Женеве, где жил в то время Ник, и навестила его. Я нашла, что он состарился, опустился, но прежняя магнитность, тишина и даже что-то юное сохранялось еще в выражении его лица. Здоровье его было, видимо, расстроено. Бедный Ник пристрастился к вину. Это ему вредило. Когда я вошла к Нику в комнату, увидя меня он залился слезами, обнял и долго нервно рыдал, говоря: «Ты знаешь нашу несчастную историю». — «Оставим это, друг мой, Ник, — сказала я, — я рада, что вижу тебя».

Я провела у Ника весь день. Зная, что я пишу мои воспоминания, для пополнения их Ник дал мне несколько писем Саши, писанных им к нему в продолжение двух последних лет его жизни, которые они провели розно — Ник в Женеве, Саша с семейством переезжая из места в место. Из писем Саши видно, что жизнь передвижная и толпа начинают утомлять его. «Я мечтаю, — писал он к Нику, — о кабинете, о домашнем тихом уголке. Я ужасно люблю тишину, я счастлив в деревне. Устаю от шума, от людей, от слухов, от невозможности сосредоточиться, устаю от неестественности этой жизни».

Далее он говорит:

«С летами странно развивается потребность одиночества, а главное — тишины. Знать, что никто вас не ждет, никто к вам не взойдет, что вы можете делать что хотите, умереть, пожалуй, — и никто не помешает, никому нет до вас дела, разом страшно и хорошо.

Я решительно начинаю дичать»^{6}.

Вечером Ник играл на фортепьяно с такой душой, что в игре его выразилась вся его поэтическая натура. Я была растрогана.

На другой день, разговаривая со мной, Ник грустно сказал, что он пьет от тоски и от нечего делать.

— Примись за свои записки — они могут быть чрезвычайно интересны по событиям и людям, среди которых прошла твоя жизнь, — сказала я.

— Едва ли буду в состоянии, — отвечал он печально. — Видишь мое здоровье.

— Дело отвлечет тебя от вина, и здоровье поправится. Явятся силы, энергия, жизнь. Излишек вина не только вредит твоему здоровью, но и сокращает жизнь.

Пока я это говорила, Ник сидел подле своего письменного стола, опустя голову на руку, облокотившись ею на стол, а правой рукой молча писал на клочке бумаги; когда я перестала говорить, он подал мне эту бумажку, на ней было написано: