Из дальних лет. Воспоминания. Том третий

С полудня дождь перестал; быстро расходились тучи, местами вырезывалось небо, горизонт просветлел, солнце закатывалось Мы вышли на балкон — тепло, тихо, ароматно, благодать. Алела снежная вершина Монблана, Монсалев, каштаны, озеро, куст розанов против балкона в чьем-то палисаднике, алел весь воздух. Мы вынесли на балкон кресла и поместились там. Вдали кто-то играл на флейте; в противоположном доме раскрылось окно, показалось прелестное личико кудрявой девочки лет четырнадцати и очень молодой человек; они улыбались и, по-видимому, о чем-то весело разговаривали. Все эти картины воскресили в нас воспоминания из наших дальних лет: видится нам Москва, слышатся знакомые голоса; сквозь ветки душистого тополя светит звездочка в небольшой кабинет; все в этом кабинете просто: диван, стол, изрезанный местами перочинным ножичком; у стола два мальчика лет по тринадцати, перед ними несколько книг и тетрадей, на всем следы жизни расцветающей, на всем следы сердечной теплоты и поэзии.

Воскрес пред нами и другой кабинет — кабинет в Лондоне, обширный, роскошный. Мы с Ником сидим подле великолепного письменного стола, заваленного книгами, журналами, бумагами. Против нас, над небольшим столиком, большая картина, изображающая колокол. Картину освещает стоящая на столике лампа, — мы вспоминаем далекое прошлое, вспоминается маленький кабинет в Москве и тот, чей это кабинет; вспоминается круг друзей, надежды, деятельность и все, во что Ник вносил свой кроткий примиряющий взгляд^{32}.

— А знаешь ли ты, Таня, — вдруг взволнованным голосом сказал Ник, — как я виноват перед твоим Вадимом? Прости мне за него. Я поступил возмутительно. Он просил меня помочь ему в литературном предприятии, — я был богат и отказал, потому что расходился с ним в некоторых взглядах. Я отказал ему и до сих пор страдаю своим отказом.

— Все это прошло, Ник, не будем и вспоминать, успокойся!

— Нет и Вадима, — продолжал Ник грустно, — этого прекрасного, благородного товарища. Теперь и у меня нет ничего, нет и силы, нет и здоровья, нет и средств к жизни. Дети Александра содержат меня.

У него в голосе слышались слезы.

— Квартира у меня невелика, — вдруг переменив разговор, сказал он, — но мне достаточно; побудь у меня подольше, Таня.

Кроме небольшой столовой, у Ника была комната, где жил юный англичанин Генри; гостиная с балконом, она же спальня и кабинет; в нем несколько кресел, диван, заменявший кровать, незатейливый письменный стол, почти пустой, да старое бюро — вот вся омеблировка этого бедного кабинета, третьего из вспоминавшихся нам кабинетов, и в нем Ник один-одинехонек. Этой обстановке представляло странную противоположность прекрасное роялино; Тата[15] брала его напрокат для Ника — он был музыкант в том же идеальном роде, как и поэт.

— Много лет прошло с того времени, — продолжал Ник, — а точно вчера. Невольно страх берет перед временем.

Я заметила, что воспоминания сильно волнуют его, и мало-помалу перевела разговор на тему, бывшую предметом нашей беседы почти весь день.

— Что это, Ник, — сказала я шутя, — мы остановились с тобой на том, как вы жили в Лондоне, как Гарибальди ездил к вам в Теддингтон обедать, да так до сих пор и не обедаем. Удался ли ваш праздник?

— Как нельзя лучше, — отвечал Ник, оживляясь, — это был один из самых светлых дней последних лет нашей жизни. Ясно, полно, всему эстетическая мера и законченность. Это был первый момент распустившегося цветка.[16]

Как только мы выехали, на душе посветлело — и так до той минуты, как Гарибальди, теснимый и обнимаемый народом, уехал обратно в Лондон. В дороге говорили о разных предметах, между прочим, и о немцах. Неужели вы думаете, заметил я, что немцы хотят отдать Венецию и Триест? Венецию еще может быть, но Триест им необходим для торговли.

Мы передали Гарибальди наш разговор с Ледрю Ролленом.

— Он прав, — сказал Гарибальди, — я готов к нему ехать.

Минутами Гарибальди, устремив взоры вдаль, глубоко задумывался. Смотря на него, невольно рождалась мысль: нет, это не солдат, это просто человек, готовый отдать душу свою за свой народ.

— Это-то и поняли народы, поняли плебеи, — говорил Саша, — тем ясновидением, которым некогда римские рабы поняли тайну пришествия Христа, и толпы страждущих и обремененных, женщин и старцев молились кресту распятого. Понять — значит уверовать, уверовать— значит молиться.

Оттого-то плебейский Теддингтон и толпился у решетки нашего дома с утра, поджидая Гарибальди. Когда мы подъехали, толпа бросилась к нему, жали ему руки, кричали: «God bless you, Garibaldi!!»[17], целовали его руки, края плаща, поднимали к нему детей, плакали. Когда он вошел в дом, крики до того усилились, что он принужден был выйти. Он вышел и, положа руки на грудь, кланялся во все стороны.

Народ затих, но простоял у дома до тех пор, пока он уехал.

И этот царственный прием — моряку из Ниццы!

Маццини приехал тотчас после нас.

Праздник наш был скромен, на нем не было и двадцати человек. За обедом пили разные тосты.