Из дальних лет. Воспоминания. Том третий

НАТАЛЬЯ АЛЕКСАНДРОВНА ГЕРЦЕН — НАТАЛЬЕ АЛЕКСЕЕВНЕ ТУЧКОВОЙ

«8 ноября 1848 года.

Друзья мои, давно нет вести от вас — не знаю, когда дойдет до вас это письмо. А я все жду вас, приезжайте. Теперь вам хорошо, пока с вами Огарев, счастье да воля будет, а там что? А что такое счастье? Как будто оно есть, как будто оно что-нибудь. Ну, что ж вам сказать нового? живем мы теперь на бульваре Madelaine.

Новое знакомство у нас Marie Ogareff и Воробьев^{31} — Marie я знала и не знала, теперь начинаю ее узнавать: бездна хорошего в этой натуре, бездна — и что сделала с ней жизнь… Я люблю ее, и нельзя не любить, но мучительно ее знать; Воробьев теплый, благородный гоноша; мы часто видаемся. Что делается в божьем мире, о том мне говорить не хочется, как-то примелькались революции, возмущения, опошлились: liberté, fraternité, égalité[65] — все это пустяки. На днях мы читали с Александром „Monuments primitifs de l'église chrétienne“[66]^{32}. Если б переменить chrétien и сказать socialiste[67], так можно бы принять письмо Плиния к Траяну за статью в нынешнем журнале, — далеко ушло человечество! Точь-в-точь такие же преследования за человеческие понятия, как семнадцать столетий тому назад; разница только в том, что теперь не увлекались в другую крайность, не экзальтация, а простое человеческое требование, естественное, и за него-то так же преследуют в XIX столетии, как преследовали за фанатизм в I!.. И какое слабое сопротивление!.. Что ж, что реки крови льются, большая часть не знает, за что умирает, большая часть не знает своих нужд, а бегут, как бегут бараны при ударе кнутом пастуха, — человек становится человечественнее, а поколения потребляются на выработку его без счета и без меры; кровавый, мучительный процесс! да бог с ним, тут помочь нельзя, сделать его легче, сноснее невозможно; сострадать ему напрасно, и не сострадать невозможно.

Хочу жить, жить своей жизнью, жить насколько во мне жизни; искать ее вне — пустота, вообще, друзья мои, страдать — пустота, да и искать наслаждения тоже; надо жить сколько живется. Дома у меня хорошо, только вас нет.

Саша вместо гимнастики зимой будет учиться столярному мастерству и, может, физике. Музыка идет хорошо, это меня утешает.

Что делаете вы? пишите, пишите. Обнимаю вас обеих и с вами вместе Огарева. Поклонитесь или засвидетельствуйте мое почтение Алексею Алексеевичу, ведь я люблю его. Татьяна Алексеевна Астракова мне писала, что она вас очень полюбила и желала бы, чтобы вы приехали зимой, — ждет писем от вас.

Прощайте, мои милые. Ваша, тысячу раз

ваша Natalie».