Из дальних лет. Воспоминания. Том второй

В 1830 году Иван Алексеевич купил дом с мебелью и большим тенистым садом, вблизи того дома, в котором жил сам, принадлежавший жене знаменитого Федора Васильевича Ростопчина. Дом был старинный, большой, с стеклянной террасой, выходившей в сад. Вскоре он купил еще смежный с ним дом Тучкова, небольшой, с тесным двором, почти вдвинутым во двор Ростопчинского дома^{2}. Все три дома соединялись дворами. Опасаясь пожара, Иван Алексеевич купленных домов не отдавал внаймы, несмотря на то что они были застрахованы. Он их запер и три года оставлял без всякой поддержки; когда же они стали приходить в упадок, из старого дома перебрался в Ростопчинский, поправивши его предварительно. Старый дом запер; ворота его замкнулись засовом и замком, ход через двор прекратился, и он порос травой. Акации, окружавшие палисадники, забытые ножницами, раскинули ветки и прикрыли своей тенью цветники, проросшие высокой травой. Штукатурка на доме трескалась, обваливалась; надворные строения упадали; два душистые тополя у окна чайной комнаты и один под окном комнаты Александра поднялись до бельэтажа и пышными ветками прижались к их стеклам. Когда покинутый дом освещало солнце или месяц, листочки тополей, колеблемые ветром, трепетно рисовались на полу, — это было единственным признаком жизни в опустевшем жилище. Зимой все заносилось снегом, которого не нарушали ничьи шаги, ни самая узенькая тропинка.

И долго после грустный дом,Между людскими и сараем,До окон снегом заметаем,Стоял в забвении глухом.Лишь месяц, по небу гуляя,Сквозь сучья голые блеснувИ робко в окна заглянув,Лучом по комнатам блуждая,Бросал безмолвно мертвый свет. . . . . . . .Часы молчат. . . . .            и дверь замкнута,В дому нигде не шелохнет —И время крадется вперед^{3}.

Дом Ростопчинский, как называли новое помещение все домашние, несмотря на то что был гораздо больше и лучше старого, имел в себе что-то мрачное и печальное. В обширных парадных комнатах с высокими окнами, в которые не заглядывало солнце, с тяжелой мебелью цельного красного дерева, крытою штофом, и такими же штофными занавесами на окнах и дверях — веяло тоской.

Иван Алексеевич, как бы в тон окружавшего его целого, постарался устроить себе на новом месте образ жизни уединеннее и скучнее прежнего. Мертвая тишина в доме изредка прерывалась осторожными шагами прислуги, робким шепотом да недовольным голосом самого Ивана Алексеевича. Домашние, прислуга, самые стены — все смотрело угрюмо, с неудовольствием; на всем лежала печать подавленности и страха. Всех недовольнее казался сам Иван Алексеевич. Характер его становился день ото дня раздражительней, угрюмей и язвительней. Он все больше и больше делался странным и отчуждался от общества.

Из прежних посетителей — одни, видя его постоянно недовольным, стали являться реже и реже; других не было в Москве, как-то: профессора химии Иовского, сослуживцев и приятелей Ивана Алексеевича двух братьев Бахметьевых, Алексея и Николая Николаевичей, Дмитрия Николаевича Волховского; Платон Богданович Огарев лежал больной в своем имении; племянник Дмитрий Павлович Голохвастов, занятый службой, стал посещать редко; брат его, Николай Павлович, совсем перестал бывать, рассорившись с дядей по случаю покупки у него села Васильевского, за которое не мог доплатить ему сто десять тысяч рублей[19]. Только наивный старичок, Дмитрий Иванович Пименов, которого каждое слово Ивана Алексеевича смешило чуть не до истерики, продолжал приходить по воскресеньям к обеду; но и он, смотря на мрачного, безмолвного старика, не покатывался, как бывало, от смеха, а только, широко раскрыв глаза, поглядит на него с изумлением, порывисто захохочет да, спохватившись, начнет робко озираться, — и, отобедавши, спешит уйти домой. Кроме Пименова, бывали еще Григорий Иванович Ключарев, занимавшийся делами Ивана Алексеевича и его душеприказчик, да спасенный от потопления Карл Иванович Зонненберг.