Из дальних лет. Воспоминания. Том второй

«23 марта 1839 г,

Вчера в ночь уехал Эрн, пробывший двое суток. С жадностью расспрашивал я обо всем, касающемся до вас, и много разных чувств волновалось. Наша встреча— важнейшее событие в моей вятской жизни. То беспредельное чувство любви и уважения к вам и к вашим страданиям, которое заставило меня на Вахте схватить вашу руку, с тем чтоб прижать ее к устам, — это чувство живо во всей полноте.

…Всего более радует меня, что вы заняты[59]; сверх того, что это отвлекает вас от ряда мыслей очень черных, — высший закон творчества требует не зарывать таланта^{47}, а особенно таланта столь мощного, как ваш. Я видел слезы на глазах одного священника, рассматривавшего проект в „Живописном обозрении“ (à propos[60], вы мне не объяснили, кто напечатал его?). Итак, да благословятся ваши труды, творите вопреки толпы, вопреки цепи… Не ждете ли вы чего при предстоящем бракосочетании?^{48} Мое дело идет забавно: в феврале месяце писал гр. Б, что не находит удобным снятие надзора (после пяти лет) и, следственно, я еще поживу здесь^{49}.

Счастье мое так беспредельно, что подчас кружится голова от мысли: заслужил ли я хоть долю того, что имею, или не есть ли и это испытание? Преданность провидению безгранична тоже. Я чувствую огромную перемену, душа становится шире; чистота первобытная и утраченная юношеским разгулом, возникает, и хотя налетают минуты горького сомнения в себе, минуты, в которые я кажусь себе ничтожным карлой…

Одного недоставало в моей жизни — это свидания с тем дивным другом, которого портрет висел у меня в комнате. Сбылось и это. Он и она были, и мы четверо стали на колени перед распятием и молились с горячими слезами и благодарили провидение^{50}. Больше счастия не может поместиться в груди. Теперь в путь — трудиться… чтоб заработать столько блаженства, данного богом.

Ваше замечание насчет лица апостола Павла в Лициний принять я никак не могу. Во-первых, области искусства принадлежит вся вселенная, вся история и все лица. Почему Рафаэлева кисть не задрожала от мысли писать Мадонну и еще больше, придавая ей черты Форнарины. Почему резец Буонаротти не остановился, изображая Моисея. Во-вторых, в мистериях, разыгрываемых в средние времена, выводится на сцену Иисус. Ваше выражение „вольная поэзия“ я не понимаю. Поэзия есть одна. Перенесите ваш широкий взгляд на зодчество к поэзии, — и вы увидите, что я прав^{51}. Хорошо ли я представил апостола — это будет другой вопрос. Скворцов имеет черновую тетрадку, попросите у него „Intermezzo“, где и является апостол. Именно в том-то и вопрос нашего века — помирить религию с жизнью, откровение — с мыслью… Salut et amitié»[61].