Избранное

Пепанг. О, как папа хохотал при этом!

Маноло. Словно гремел!

Пепанг. И как ни обидно было слышать его смех, мы на него никогда не сердились!

Паула. Помните, все кончалось тем, что и бедная мамочка начинала безудержно смеяться!

Маноло. Потому что отец восседал здесь, на старом сундуке, такой строгий и торжественный — ну прямо Юпитер, царь богов!

Пепанг. Да, в этих играх отец был великолепен! А знаете почему? Потому что он вовсе не подлаживался под детскую игру. Он воспринимал все так же серьезно, как мы. Когда он изображал Юпитера, вокруг его головы и впрямь чуть ли не сверкали молнии. Мы забывали, что его тога — всего лишь одеяло, трон — старый сундук, а корона — измятый венок из бумажных цветов… Забывали, что все это игра. Нам ведь казалось, будто мы действительно на горе Олимп… Сколько раз мы видели здесь и слушали его с широко раскрытыми глазами, а вокруг нас была не эта комната, не эти кресла, не эти балконы и не эта убогая улица за окнами. Мы видели просторы голубых вод, белый парус, весла, сверкающие на солнце.

Дон Перико

. Да, таким был ваш отец. Волшебником! Вы ведь все знаете, как мы его прозвали в школе — Лоренсо Великолепный. В нем было что-то величественное, даже в мальчишке. Какое-то особое изящество и неординарность, хотя он и был беднее многих из нас. И еще у него была огромная жизненная сила. Он был похож на… Собственно, к чему я его описываю? Взгляните — вот он, ваш отец, тот блестящий молодой человек! Вот молодой Лоренсо, подлинный Лоренсо, Лоренсо Великолепный. А не этот усохший, дряхлый, голый старик, которого он несет на спине!

Все молча смотрят на Портрет. Никем не замечаемая, входит Кандида, идет к вешалке и, поставив зонт, остается там, спиной к зрительному залу. Дон Перико, хмуро созерцавший Портрет, решительно поворачивается к Пауле.

Дон Перико. Паула, твой отец сказал мне, что эта картина принадлежит тебе и твоей сестре. Теперь слушай: согласны ли вы обе принести жертву родине? (Ждет.)

Потому что, если бы у вас хватило патриотизма расстаться с этой картиной, передать ее правительству, оно могло бы в знак признательности учредить фонд, — фонд, которым распоряжались бы вы с сестрой, которого было бы достаточно, чтобы поддержать вашего отца и вас, пока вы живы. Ваш отец не стал бы возражать против этих денег, ведь их предложили бы не ему, а тебе и твоей сестре как… ну, скажем, в благодарность за ваше великодушие. Паула, все это я могу устроить. Я прошу вас довериться мне. Я прошу вас проявить великодушие — отдайте эту картину стране, отдайте ее народу.

Паула все еще молчит, склонив голову. Кандида уже стоит лицом к зрительному залу.

Ах, Паула, вы бы принесли благородную, бескорыстную и героическую жертву. Вы ведь знаете: у государства нет ни одной картины вашего отца. Все его великие творения за границей, в музеях Испании и Италии. Вот почему правительство так заинтересовано в приобретении этой картины. Должна же родина иметь хоть один его шедевр?

Пепанг(после паузы).Так что ты скажешь, Паула?

Маноло. Но, сенатор, конечно, Паула и Кандида захотят сначала обсудить это между собой. Им надо все обдумать.

Кандида(выходит вперед).Нам нечего обсуждать! Нечего обдумывать!

Пепанг

. Кандида!

Дон Перико. Э, да это Кандида! Здравствуй, дитя мое. Ты меня помнишь!

Кандида. Я помню вас, дон Перико. Мне очень жаль, но вы напрасно тратите время. Можете передать правительству, что картину оно не получит. Паула и я — мы никогда не расстанемся с ней!

Пепанг. Кандида, помолчи и послушай!

Кандида. Я слышала все, что стоит услышать! (Быстро поворачиваетсяк двери.)

Дон Перико

. Кандида, подожди!

Она останавливается.

Поди сюда, дитя мое. Ты сердишься на своего старого крестного?

Кандида(оборачивается).Меньше всего мы ожидали этого от вас, но и вы хотите лишить нас картины!

Маноло. Дон Перико просто хочет помочь отцу, Кандида.

Дон Перико. Я понимаю, что для вас обеих значит эта картина. Отец написал ее для вас как последнюю память о себе, и, конечно, даже мысль о том, что надо расстаться с нею, очень болезненна. Но если вы действительно любите отца, вы должны думать не о себе. Вы должны думать о его благополучии. Послушай, Паула, и ты, Кандида: я не врач, но я вижу, что с отцом что-то неладно.

Паула и Кандида переглядываются.