Избранное. Аргонавты западной части Тихого океана

Здесь на фоне слишком медленной индустриализации царила полная стагнация и сохранялись полуфеодальные отношения, с тонкой прослойкой помещиков, в целом культурной, сосуществующей со сферами университетской интеллигенции, с одной стороны, и с другой – с массами обедневшего, пролетаризированного крестьянства, едва пробужденного политическими движениями и массовым просвещением, но вынужденного из-за недостатка рабочих мест на своей земле искать ее в далеких заморских краях. Такое положение естественно вызывало социологический интерес, а экзотика Польских Татр в сочетании с былой сентиментальной интеллигентностью побуждала к реалистическим размышлениям об укладе жизни. В конечном счете, это приводило к убеждению, что образ «дикаря», фигурировавший в многотомных трудах эволюционистов, или спекуляции историков из Kulturhistorische Schule, за псевдоученостью которых скрывались пробелы в материальной документации и источниках, могут быть преодолены только через близкое знакомство с экзотическими народностями, условиями их жизни, и к этому должны быть направлены усилия исследователей. Это стало жизненным принципом Малиновского, что видно уже по самым ранним его публикациям. Можно сказать, что именно здесь, между Закопане, Буковиной и Глодувкой, родился Малиновский как полевой исследователь, хотя, понятное дело, для окончательного, углубленного формирования этой установки были необходимы широкие исследования в области социологической теории и методологии, которые он провел позже и в других местах.

Я не стремился в этих кратких заметках рассказать обо всем, что связано с польским периодом жизни Малиновского. Это задача для будущих биографов, которые выполнят ее в более широком объеме. Следовало бы сказать о профессорах Краковского университета и других людях из круга общения Малиновского, таких как философ К. Павлицкий (X. Pawlicki), Кароль Потканьски (K. Potkanski), Лотар Даргун (Lothar Dargun), Станислав Эстрайхер (S. Estreicher), его учителя физики, математики и философии, среди которых я мог бы назвать только скончавшегося несколько лет назад Владислава Гейнриха (W. Heinrich). Это все надо исследовать по документам, сохранившимся письмам и еще живым воспоминаниям[129].

Здесь я не упомянул о ближайших друзьях молодости Малиновского – Станиславе С. Виткевиче (S. Witkiewicz), Леоне Хвистеке (L. Chwistek), Тадеуше Шимберском (T. Szymberski), о закопаньском обществе и, прежде всего, о месте встреч тогдашней закопаньской интеллигенции – доме Ю. Жулавского (J. Zulawski), автора книги «На серебряном шаре». Во время этих встреч пани Казимира Жулавская, мать трагически погибшего в Альпах композитора и музыковеда Ваврыньца Жулавского, пела романсы Мечислава Карловича на слова Тетмайера или Словацкого.

Я позволю себе привести несколько закопаньских воспоминаний о Малиновском, рассказанных мне Казимирой Жулавской. У него была довольно эксцентричная привычка (вообще-то далеко не единственная, он был склонен к эксцентричности) писать химическим карандашом первые варианты своих работ на засаленных клочках упаковочной бумаги. Эти бумаги он потом накалывал на вертикально вбитый в деревянную подставку гвоздь, столь обычное в пору моего детства хозяйственное приспособление, на котором хранились кухонные счета. Малиновскому, с его хрупким от рождения здоровьем, было свойственно укреплять силу и физическую форму, но прежде всего – силу воли, приобретая привычки почти как у йога, чего он достигал, прогуливаясь в одиночку среди небезопасных скал и расщелин. По рассказам пани Жулавской, когда у Малиновского время было отведено для работы, не было такой силы, которая его могла бы от нее оторвать. Навыки, приобретенные в годы закопаньской молодости, несомненно не раз пригодились этнографу во время его экспедиций кула, в которые он отправлялся вместе с туземцами. Их можно также связать с его впечатлениями, когда он лежал на платформе подгоняемого ветром туземного судна.

Несколько подробностей, приведенных мной, это только маленькие штрихи к полной картине польской молодости Малиновского, – к той работе, которую, как я уже сказал, следует побыстрее проделать. Здесь надо было только указать на те факторы, которые в юности могли создать предрасположенность Малиновского к полевым исследованиям, к его эмпиризму, и вместе с тем – исключительной трезвости и исследовательскому реализму, всегда свойственным этому ученому. Поэтому мне кажется неудачной попытка кембриджского профессора Э. Лича, который источник «дерзкого эмпиризма» Малиновского усмотрел в прагматизме Уильяма Джеймса[130]. Это слишком отвлеченный и искусственный ход мысли, но что еще хуже, совершенно упускающий из виду реальные тенденции, сформированные еще в детстве и молодости, хотя, конечно, со временем расширившиеся и углубившиеся.