Избранные труды по языкознанию

Идея внутренней формы языка — скорее задача для новой ориентации целостного рассмотрения языка, нежели объект или следствие ортодоксального аналитического мышления; этой лингвистической идее соответствует такое духовное состояние, которое неописуемо в терминах сциентистски ориентированного мировоззрения. Ее коррелятом выступает не формально-логическая схема мышления, не сухой и холодный рассудок, а совокупность всех функций нашего духа в их живом взаимодействии.

V.

Известен тезис Гумбольдта «Язык есть не продукт деятельности (Ergon), а деятельность (Energeia). Его истинное определение поэтому может быть только генетическим». (VII, 46; с. 70).

С первого взгляда может показаться парадоксальным тот факт, что термин „энергейя" впервые встречается именно в главе „Форма языков" (§ 8 „Введения"). Как будто не должно быть ничего общего между „энергейей" и „формой", обычно понимаемой статически.

Рассмотрение же представленных именно в этой главе отдельных высказываний Гумбольдта приводит нас к убеждению, что его концепция формы языка с необходимостью связана с идеей „энер- гейи". Поскольку понятие формы истолковывается по-разному, Гумбольдт считает необходимым с самого же начала разъяснить, в каком смысле он его употребляет, тем более что оно имеет принципиальное значение для построения сравнительного языковедения («Чтобы… сравнение характерных особенностей строения различных языков было успешным, необходимо тщательно исследовать форму каждого из них и таким путем определить способ, каким языки решают главную задачу всякого языкотворчества».) (VII, 45; с. 70).

В дефинициях понятий энергейи и формы, представленных в данной главе, можно указать на один общий момент, который мог бы послужить основанием для установления определенной корреляции между ними: это акт синтеза звука со смыслом. Считая, что истинное определение языка как энергейи может быть только генетическим, Гумбольдт пишет: «Язык представляет собой постоянно возобновляющуюся работу духа, направленную на то, чтобы сделать артикулируемый звук пригодным для выражения мысли», (VII, 46; с. 70).

А форме языка (которая «отнюдь не только так называемая грамматическая форма») он дает такое определение: «Постоянное и единообразное в этой деятельности духа, возвышающей членораздельный звук до выражения мысли, взятое во всей совокупности своих связей и систематичности, и составляет форму языка». (VII, 47–48; с. 71).

„Генезисная дефиниция" (применяемая как к энергейи, так и к форме) — это не определение языка как эргона, то есть в состоянии статики, а рассмотрение его inactu, выявляющее одновременно и сущность языка. Понимаемая подобным образом форма языка не является уже «плодом научной абстракции»: она имеет «реальное бытие» не в «языке вообще», а в «отдельных языках». Следовательно, синтез, осуществляющийся в том или ином языке, — это не абстрактно-логический акт и не психический процесс, протекающий в индивидуальном сознании, а акт, имеющий социальный характер. Этим определены поле и граница действия энергейи; оно измеряется масштабом объема формы конкретного языка.

Если „энергейя" и „форма" — равновеликие понятия, имеющие социологическое измерение, то распространенное понимание энергейи как речевого процесса индивида лишено всякого основания. Этот факт вновь свидетельствует о том, насколько важно при раскрытии подлинного смысла таких понятий, как энергейя, внутренняя форма и т. д., исходить из логической системы идей Гумбольдта и строго следовать ходу его рассуждений. Поверхностное понимание любого из них влечет за собой превратное толкование целого ряда понятий такой же важности, а следовательно, и всего его учения.

Очевидно смысловое родство противопоставления „эргон — энергейя" с другим противопоставлением, данным в этой же главе: «Язык — не мертвый продукт (Erzeugtes), а созидающий процесс (Erzeugung)». (VII, 44; с. 69).