Избранные труды. Том IV

Посудите сами. В работе об изобретательском праве проводится различие между открытием и изобретением. Автор отмечает, что обычно сперва появляется открытие объективных закономерностей, а затем на их основе создается изобретение, выявляющее способы применения открытий в различных областях практической деятельности. Но, отмечает тот же автор, иногда на основе практического опыта изобретение создается ранее появления открытия, и ссылается на изобретение компаса китайцами. Цензор, однако, забраковал эту ссылку ввиду плохих отношений между СССР и Китаем. Могло ли прийти автору в голову, что упоминание о реальном факте – китайском изобретении тысячелетней давности может повлиять на судьбу советско-китайских отношений на современном этапе? Нет, конечно. А цензору это сразу пришло в голову, и он потребовал соответствующее упоминание убрать. Полемизировать с цензором было бессмысленно, тем более, что автор не находился с ним в непосредственных отношениях, а давал объяснения через своего редактора. А редактор был ближе к цензору, чем к автору. Пришлось китайский пример убрать.

Иногда же требования политики были такими, что скромный автор до них и додуматься не мог.

Очередная моя статья была принята к опубликованию редакцией юридического журнала. И я спокойно улетел в Иркутск в командировку. Накануне дня моего возвращения в Ленинград последовал звонок из редакции с требованием лететь домой через Москву и явиться в редакцию журнала ввиду затора, возникшего в связи с моей статьей. Я, конечно, выполнил это требование и через день явился в редакцию. Тут я узнал, что, как оказалось, в моей статье не было ни одной ссылки на Брежнева, и с таким дефектом она публиковаться не может. Раньше этого почему-то никто не заметил, так как по логике статьи таких ссылок не требовалось.

«Но как Вы умудрились написать статью без ссылок на Генсека? Вы что же, не читали его?» – спросил меня главный редактор профессор Шебанов.

Деваться было некуда. Пришлось делать ссылку. Но какую? Вместе с главредом мы засели за речи и статьи Брежнева, чтобы найти выход из положения. Было ясно, что статья в такой ссылке не нуждалась. Кому же эта ссылка нужна? Брежневу? Да он о ней и слыхом не слыхивал бы!

Это нужно было для конъюнктуры, чтобы неповадно было жить, как будто нет ни ЦК, ни Брежнева.

Такое влияние на науку со стороны политики, проводимой отдельными журналами и газетами, осталось и сейчас, после упразднения цензуры.

44. После окончания войны возникла еще одна сфера приложения научных усилий – внешние научные связи. До войны такой проблемы не было. По горькому опыту войны с Наполеоном 1812 года контакты с Западом считались опасными, так как позволяли воочию убедиться, что лучше – капитализм или социализм. Отечественная война СССР 1941–1945 гг. не привела, подобно войне 1912 г., к созданию аналога общества декабристов. Но и в этом случае, после вступления советских солдат на территорию Германии, они почти единодушно переделывали слова Сталина «добить врага в его собственной берлоге» на манер фразы «в такой берлоге можно жить». Поэтому при понятной невозможности исключить и в дальнейшем внешние научные связи, они были введены при строжайших ограничениях и сложной системе их допуска. Ученые были подразделены на две группы: выездные и невыездные. Невыездными сразу же стали все или почти все евреи. В свою очередь, выездные тотчас же переводились в невыездных в случае «неправильного» поведения за границей или по возвращении домой. Дело дошло до того, что даже такому ученому, как академик Венедиктов, не разрешали выезд, и куда – в Польшу, поездка в которую едва ли существенно отличалась от командировки в Курск или Воронеж, а сам Венедиктов едва ли давал поводы для подозрений.

В результате внешние научные связи стали мощным средством воздействия политики на науку. Угроза попасть в невыездные сдерживала выездных. А пребывание в составе невыездных стимулировало к выслуживанию, позволявшему надеяться на переход в выездные.

Принимались также меры к соблюдению приличий в отношениях с приглашающей страной, если ее приглашение наталкивалось на запретительные правила, действовавшие в СССР. Я сам наталкивался на такие меры, несмотря на то, что был ограниченно выездным, попав едва ли не во все страны СЭВа и даже в Финляндию, где, впрочем, любые поползновения к бегству строго пресекались. После очередного приглашения в Женеву, Норвегию или в иную для меня неблагоприятную страну я вызывался в иностранный отдел, где мне предлагали написать письмо в приглашающую страну с благодарностью за приглашение и со ссылкой на «деловое расписание, не позволявшее мне воспользоваться этим приглашением». Я понимал, какие последствия меня ожидали при отказе от написания такого письма и поэтому беспрекословно выполнял предъявленное мне требование.