Изобретение Мореля. План побега. Сон про героев

Или губернатор виновен во всем? Вряд ли, ведь он сам – один из «больных». Конечно, – продолжает Неверс, – есть люди, которые делают сами себе операции; есть и такие, кто убивает себя. Вероятно, он их усыпил и усыпил сам себя, усыпил надолго, может, на годы или до самой смерти. Несомненно, Дрейфус им дает (сознавая это или нет) какой-то наркотик. Наверное, – размышлял он, уже влекомый вихрем предположений, – этот наркотик вызывает два чередующихся типа грез, они соответствуют сну и бодрствованию. Первые внушают покой, ими пациенты наслаждаются в дневное время. Вторые – активность, и они приходят ночью, ведь ночь по сравнению с днем пуста, не так богата событиями, способными эти грезы прервать. Пациенты движутся, словно сомнамбулы, и их пригрезившаяся судьба не будет более ужасной или непредсказуемой, нежели наяву, может, даже более обозримой (хотя не менее сложной), поскольку зависит от прежней истории и от воли субъекта. От этих жалких потуг на размышления Неверс переходит к метафизическим фантазиям, приплетает Шопенгауэра и велеречиво пересказывает собственный сон. Он сдал экзамен и ждет вердикта экзаменаторов. Ждет с нетерпением и страхом, ведь от этого вердикта зависит его жизнь. Неверс проницательно замечает: однако же я сам вынесу этот вердикт, поскольку мнение комиссии, как и все в этом сне, зависит от моей воли. И заключает, нарушая законы логики: вероятно, вся судьба (болезни, счастье, наш телесный облик, везение и невезение) зависит от нашей воли.

Его, погруженного в раздумья, выжидательное присутствие Дрейфуса тяготило. Нужно было решать, как вести себя непосредственно в данную минуту, и Неверс стал тянуть время.

– Идем в кабинет, – хотел он скомандовать, но получилось слишком напевно.

Они ушли с плоской крыши, заперли дверь, и Неверс сел во вращающееся кресло за рабочим столом губернатора. Величественным жестом пригласил Дрейфуса тоже присесть. Тот, явно под впечатлением, опустился на краешек стула. Неверс не знал, о чем говорить, но, если он хотел овладеть ситуацией, беседа должна была получиться серьезной, ее Дрейфус от него и ждал. Он почувствовал прилив вдохновения и, едва сдерживая эмоции, спросил:

– Губернатор оставил для меня инструкции?

– Да, – ответил Дрейфус.

– Они у вас?

– Они у господина Де Бринона.

– Где сейчас господин Де Бринон?

– На острове Реаль.

Разговор получался каким-то вялым, жалким подобием диалога, и Неверс рассеянно внимал ответам. Он разглядывал вазу, или римскую урну, стоявшую на столе. По фризу тянулся барельеф: танцовщицы, старик и юноша проводили обряд per aes et libram [34]; посередине лежала мертвая девушка.

– Как добраться до острова Реаль?

– У нас имеется лодка. И потом есть ваш катер.

Неверс не постыдился спрашивать об очевидных вещах. Спокойно размышлял о том, что девушка с вазы, вероятно, умерла накануне свадьбы. Несомненно, в этой урне хранился ее прах. Возможно, он до сих пор там. Урна была запечатана.

– Но этой ночью, мой лейтенант, я бы и пальцем не пошевелил. С места бы не тронулся до утра.

В голосе Дрейфуса звучала тревога. Неверсу хотелось бы знать, подлинная или наигранная.

– Почему вы не намерены ехать сегодня?

Неверсу не терпелось выяснить, хранится ли что-нибудь в урне, и он приподнялся, чтобы встряхнуть ее. Дрейфус приписал движение Неверса торжественности момента.

– Будьте разумны, мой лейтенант! – воскликнул он. – Отложите поездку до утра, и ночью я вам расскажу, почему вы сделали то, что сделали.

Неверс промолчал.

– Я бы на вашем месте не сердился, – продолжил Дрейфус самым проникновенным, сладким тоном. – Я бы поговорил со мной, мы наметили бы план, и я стал бы дожидаться того капитана, который, как вы обещали, прибудет.