Израиль, которого не было, или Подлинная история еврейского народа

Мистик ищет единения с Божеством, он устремлен за грань земного. Римлянина же высоты пугали, даже в религии он оставался приземленным прагматиком. Ему казалось достаточным верить, что все в мире объемлет Юпитер, или Нумен, и он хотел о нем знать лишь то, что касается обычной жизни людей, ее обстоятельств и нужд. Человеку, по словам Варрона, важнее всего помнить, «каких богов надлежит почитать публично, какие совершать каждому из них обряды и жертвоприношения». Разобраться в этом было непросто: древнейший перечень латинских божеств показывает, как велико было их число, а Варрон доводил его до тридцати тысяч. Иной раз, шутя, говорили, что в Риме больше богов, чем людей. Характерно притом, что об этих загадочных существах не знали почти ничего, кроме имен. Да и сами имена — Страх, Болезнь, Доблесть — указывали только на их функции. Это лишний раз подтверждает тот факт, что в богах римляне видели скорее проявленияЕдиного, чем обособленные личности. Можно поэтому сказать, что у римлян, как и у индийцев, многобожие существовало рука об руку со своего рода монотеизмом.

В гробницах Лациума часто находили изображения хижин. И это не случайно, ибо в древности не храм, а дом был для римлянина главным местом богопочитания. Храмы появились позднее в результате чуждых влияний…

…Не только обитатели отдельного жилища, но и весь populus romanus, «римский народ», чувствовал себя единой семьей. Из нее исключались только рабы, на которых смотрели как на домашний скот. Кроме того, плебеи— крестьяне, переселившиеся в Рим из других областей, подобно греческим метекам, были сначала ограничены в правах. Совершать обряды могли только патриции

, что являлось знаком их господствующего положения» [57].

Такой вот достаточно оригинальный взгляд. Взгляд больше философа, чем историка, что, впрочем, вполне оправданно из-за недостаточной освещенности темы фактами. Но, если приглядеться, никакого расхождения с общепринятой точкой зрения по этому вопросу взгляд этот не обнаруживает. Скорее, он ее дополняет. Нетрудно заметить, что представленная здесь религия напоминает христианский монотеизм, в котором Бог един в трех лицах. Здесь, правда, этих лиц, т. е. «проявлений Единого», по выражению Меня, больше, но сути это не меняет.

Но еще больше в ней другого сходства. «Старая латинская религия» в данной трактовке максимально приблизилась к «старому», т. е. саддукейскому иудаизму! О чем же еще может говорить высказывание о Юпитере как о «прародителе, матери богов, Боге едином»? А то, что римляне противились антропоморфизму, разве не сближает их с иудеями, для которых страшным грехом было нарушение заповеди «Не сотвори себе кумира», вытекающей как раз из запрета представлять бога в виде человека или животного?

А традиция накрывать голову во время молитвы разве не продиктована теми же установками, которым следовали и евреи? Я имею в виду стремление к сохранению Божьего инкогнито, из которого, кстати говоря, вытекает и запрет произносить имя Божье («не произноси имя Господа Бога твоего всуе»), также соблюдаемый римлянами («Великий Юпитер, или каким именем повелишь тебя называть»).

Как для иудея, так и для римлянина, Единый Бог — Бог неведомый, непостижимый, непознаваемый. Из этого как раз и следует отрицание антропоморфизма. Бога, которого никто не видел, нельзя представить человекоподобным. Никакой мистики, как правильно заметил Мень. Чисто научный подход.

А вот еще момент. «Разумеется, нельзя приписывать такого рода монистическую философию крестьянам Лациума. Им были малодоступны отвлеченные идеи, однако по существу Варрон довольно точно обрисовал суть старой латинской религии». Это объясняет возникновение стереотипа о «язычестве» римлян. Конечно, не «крестьянам Лациума», плебеям, выходцам из завоеванных областей Рима, были доступны идеи монотеизма. Так же, как позже и христиане из низов, они довольствовались народными обрядами, восходящими к анимистическим представлениям о духах стихий, лишь слегка приспособив их к господствующей религии, суть которой и сейчас не все еще понимают.

Позиция плебса и стала критерием, по которому стали оценивать римскую религию в целом.

Теперь о патрициях. Все считают оных наряду с всадниками аристократией Рима. И это правильно. Но не все знают, что патриции были еще и жрецами, и отнюдь не жрецами языческих культов. Учитывая замечание о недоступности «монистической философии крестьянам Лациума», можно смело утверждать, что они, как аристократы, были жрецами единобожия. И уже само их название говорит об этом. Патриции — учителя, отцы, или, лучше сказать, приверженцы Отца (Юпитер — Иу-патер, т. е. «отец»).