К новому берегу

Несколько дней ходил молчаливый и мрачный хозяин усадьбы Урги, человек с твердым, как кремень, сердцем. Жена успокаивала его, говорила, что не надо терять надежды на возвращение Айвара, ведь никто точно не знает, был ли убитый парень их приемным сыном. Тауринь не спорил с ней, но и не пытался ей поверить: если Айвар не погиб, то находится где-то в другом месте, по ту сторону фронта, — и это казалось Тауриню еще ужаснее, чем его смерть. «Во сто раз лучше Айвару быть убитым в бою с большевиками, чем хоть один день действовать с ними заодно, участвовать в их делах», — думал он. Но Тауринь не мог примириться с этим положением, поэтому не верил в такую возможность.

В комнатке Айвара Таурини повесили его фотографию в черной, траурной окантовке. Затем после длительного перерыва хозяин усадьбы Урги вдруг вспомнил, что у аптекаря хорошенькая жена, с которой можно приятно провести время в отсутствие мужа. Он запряг лошадь и поехал в аптеку. Пусть погибали другие люди, а он еще был жив и хотел взять от жизни все, что только возможно.

…По тихим перелескам, по лесу и болотным стежкам, мимо одиноких лесных сторожек и вырубок новохозяев, где земля пахла гарью и среди небольших полянок торчали обгорелые пни, Айвар шагал на север, все время только на север. Пройдя километров десять-двенадцать, он садился отдохнуть, сосал корешки каких-то трав, ел росшую поблизости ягоду, затем подымался и шел дальше. Когда стемнело, он решил выйти на большак и всю ночь шагал по дороге, не встретив ни одного человека: крестьяне были слишком напуганы, чтобы выходить из дому в ночное время, а фашистские войсковые части с наступлением темноты прекращали продвижение вперед.

Хорошо зная эти места, Айвар к утру достиг территории, куда еще не ступила нога вражеского солдата. Теперь он мог и днем шагать по большаку. Вместе с ним на север шло много других людей.

На третий день пути Айвар примкнул к какой-то группе молодежи. В каждом населенном пункте он расспрашивал о пурвайцах и о девушке по имени Анна, но никто о них ничего не знал. Много разных дорог вело через Латвию к северу и к северо-востоку — кто мог указать, которую из них избрала Анна и ее товарищи?…

Айвар и его попутчики шли молча, с плотно сжатыми губами, шли по земле, над которой сияло июльское солнце. В одном месте на краю дороги стояло что-то вроде монумента — каменный столб с надписью. Здесь кончалась земля Латвии и начиналась Эстония, и здесь, на границе, Айвара вдруг охватило странное смятение. Его попутчикам, советской молодежи, все было ясно — в их сознании советская Родина не кончалась у пограничного столба Латвии. Айвару же казалось, что он стоит у порога чужой земли и что там, по ту сторону границы, он будет для всех лишним и чужим.

Попутчики Айвара, сделавшие в том месте короткий привал, не знали, какую душевную борьбу пришлось юноше пережить, пока чувства его не подчинились разуму. Он все же взял с собой горсть латвийской земли.

6

На происходившем зимой IX съезде Коммунистической партии Латвии Яна Лидума избрали в члены Центрального Комитета. Незадолго до начала войны он участвовал в работе пленума ЦК. Здесь Лидум с радостью рассказал, как слаженно действовала уездная партийная организация при осуществлении всех начинаний. Н-ский уезд, как говорится, был на хорошем счету, в ближайшее время никаких особенных кампаний не предстояло, поэтому Ян Лидум решил впервые за всю свою жизнь взять отпуск и провести июль на Черноморском побережье. В Центральном Комитете он получил две путевки в Сочи — одну себе, другую Ильзе: они заранее договорились провести отпуск вместе.

По дороге к себе в уезд Ян завернул к Ильзе, и они условились о дне отъезда — сразу же после Янова дня, который Ян хотел отпраздновать среди старых товарищей-подпольщиков.

— Надо испробовать, не разучился ли я петь песни Лиго… — шутил он. — К тому же около двадцати лет не видел я ни Яновых огней, ни дубовых венков — так можно все позабыть.

Но из этого у Яна и Ильзы ничего не вышло: утро 22 июня перечеркнуло все их планы…

Переход от одного состояния к другому был так резок, что некоторые, более слабые, люди растерялись. И тогда такой человек, как Ян Лидум, своим хладнокровием и спокойствием оказывал благотворное влияние на окружающих, подавлял панику в самом начале и успокаивал разгоряченные головы.

— Паники и растерянности не должно быть! — говорил он секретарям партийных организаций, собравшимся в первый день войны. — Надо быть готовым к величайшим трудностям. Нужно позаботиться, чтобы каждому была ясна его задача и чтобы каждый выполнял ее как следует.